Yandex
Ведьмы в Средние века

Репрессии и инквизиция

казнь ведьмы

Начиная с XI в. и до середины XIII в. мощнейшим источником давления на ведьм была народная истерия, которая одновременно оказывала влияние на судопроизводство и, выплескиваясь за рамки закона, порождала жестокость и насилие. Ненависть к вероотступникам и неверным, давшая начало крестовым походам и погромам, вызвала также целый ряд жестоких народных расправ с мнимыми ведьмами. Судя по средневековым источникам, ни линчевание, ни судебная травля ведьм не встречали в народе никакого возмущения.

Нараставшая истерия и возрождение римского права привели к тому, что закон со все большей жестокостью преследовал еретиков, колдунов и ведьм. Эта непреклонная жестокость, в свою очередь, способствовала все более прочному утверждению образа ведьмы в массовом сознании. Иначе говоря, ужесточение закона и народное безумие выступали как две взаимоусиливающие тенденции. До XIII в. наблюдалась противоположная тенденция смягчения судебных мер против отступников; так, например, в 1080 г. папа Григорий VII предостерегал датского короля Гарольда от того, чтобы обвинять несчастных женщин в насылании болезней, морозов и иных бедствий.

Начиная с XI в., как светское, так и церковное судопроизводство со все большей суровостью преследует отступников. С богословской точки зрения, отступничество не могло иметь оправданий. Большинство средневековых теологов не видело ничего противозаконного в том, что церковь карает огнем и мечом иудеев, неверных и еретиков: эти люди не имели никаких прав и были вне закона. Признавая, что все люди сотворены Богом по Его подобию и что Христос принял смерть ради людей, богословы утверждали, что неверные, упорствуя в своих заблуждениях, сами отрезают себя от рода человеческого и потому не заслуживают милосердия. По утверждению Блаженного Августина, есть один, единственно правильный путь и отклониться от него не дозволено никому. Он и его последователи утверждали, что заблудший не может называться человеком, что отступление от закона Божьего не имеет оправданий. Святой Фома Аквинский как будто склонялся к тому, чтобы признать за человеком право поступать по велению совести, но затем сам же опроверг свои утверждения, заявляя, что еретичество — грех, ибо столь невежественная позиция может проистекать только из преступной недобросовестности. Абеляр был практически единственным представителем средневековой этики, отстаивавшим право человека быть критичным в своей вере.

Чтобы оправдать применение насилия, средневековая церковь в духе своего времени обычно утверждала, что способствует таким образом спасению душ заблудших. Цитируя речение из Евангелия от Луки 14:17—24 «…убеди придти, чтобы наполнился дом мой», церковь узаконивала применение пыток: пытки и угроза смерти, по ее мнению, побуждали заблудших к благотворному раскаянию. В том случае если они не приводили к желаемому результату и подсудимому выносился смертный приговор, оставалось уповать на то, что перед смертью отступник наконец раскается и примирится с Богом. Распространенным аргументом в пользу насилия служила также идея о том, что еретик, отступая от истинной веры, совершает государственную измену. Следуя законам Римской Империи, каравшим смертью crimen laesae majestatis (преступление, заключающееся в оскорблении величия), христианские императоры и обслуживавшие их законодатели поспешили отождествить вероотступничество с политическим диссидентством, в результате чего преступление против Христа стало рассматриваться как преступление против императора. Однако согласно Кодексу Феодосия (IX, XIV, 3) и Своду гражданского права Юстиниана (IX, VIII, 5), которые сами были основаны на римских законах, ересь являлась lese-majeste против Христа, то есть считалось гораздо более тяжким преступлением, нежели измена императору, поскольку Христос выше любого земного владыки.

Возрождение римского права в конце XI и XII веках вызвало общее ужесточение законодательства; теперь за любое преступление, и в том числе за колдовство, предусматривалось более суровое наказание, чем прежде. Постановление Генриха 1224 г. предписывало предавать сожжению всех колдунов и злостных еретиков, действовавших на территории Священной Римской империи. По примеру «Саксонского зерцала» (1225) и «Швабского зерцала» (ок. 1275) в некоторых городах (например, Гамбурге в 1220 г., Бремене в 1303 г., Любеке в 1400 г.) были приняты законы, постановлявшие сжигать магов и заклинателей. С конца XIII в. королевские суды начали активно пользоваться колдовскими и ведовскими обвинениями в политических целях; эта тенденция была особенно сильна во Франции в период правления Филиппа IV. Утверждение Ли и Хансена о том, что светские суды подключились к преследованию колдунов и ведьм только в 1400 г., совершенно ошибочно; согласиться с ним могут только те, кто считает, что до 1400 г. не существовало явления, называемого ведовством.

Однако почву для преследования ведьм подготовили не столько процессы против колдунов, сколько суды над еретиками; начиная с XI в. светские, а затем и церковные суды все чаще приговаривали злостных еретиков к сожжению. Глубинную предпосылку предпочтения этой формы казни следует искать в символике огня. В мифологии большинства народов этому элементу приписывается очистительная сила; выбор огня в качестве главного орудия истребления ереси был продиктован как многочисленными библейскими подтверждениями его очистительной силы, так и ассоциацией огня с адом. И иудеи, и греки, и германцы, и римляне наказывали сожжением тех, кто совершал наиболее тяжкие преступления; прецедент для массового сожжения еретиков был создан язычниками-римлянами в 297 г., когда Диоклетиан своим эдиктом постановил предавать огню предводителей манихеев.

Впрочем, сожжение преступников в Средние века имело под собой более явную причину. Поначалу сожжение мыслилось как испытание огнем, но постепенно в ходе XII в. это соображение утратило свою силу. Испытание огнем было принято у большинства индо-европейских народов, включая германцев и греков; идея состояла в том, что огонь, будучи проявлением божественной силы и направляемый этой силой, не может-де причинить вреда невиновному. Раннесредневековые суды часто прибегали к такого рода испытанию; что касается еретиков и неверных, то они тоже, по крайней мере иногда, как свидетельствуют Руфин и Григорий Турский, проходили проверку огнем — тот, кто пытался уклониться от испытания или не выдерживал его, считался безбожником. В конце концов состоявшийся в 1215 г. четвертый латеранский собор запретил испытания огнем. Запрет был вызван целым рядом причин. Во-первых, римское право, авторитет которого непрерывно рос, не признавало подобных испытаний; во-вторых, в некоторых странах к тому времени был введен суд присяжных; и в-третьих, в среде канонистов и богословов все более распространялось убеждение, что такого рода испытания продиктованы суеверием и нарушают предписанную книгой Второзакония 6:16 заповедь «Не искушайте Господа, Бога вашего». Костер как орудие казни никогда не пробуждал подобного рода сомнений; сжигая еретика или ведьму, власти не искушали Господа, а передавали злодея непосредственно в Его руки.

Судя по некоторым источникам, можно предположить, что первым еретиком, сгоревшим на костре в Средние века, был Вильгард из Равенны (ок. 1000 г.), но первые абсолютно достоверные факты сожжения имели место в Орлеане в 1022 г. и Монфорте в 1028 г. Однако на протяжении XI в. и большей части XII веков сожжение оставалось достаточно редкой формой казни, так как не было обеспечено прочной правовой базой. Это упущение исправили в конце XII в. В 1197 г. Педро II Арагонский распорядился сжигать еретиков, вернувшихся из изгнания и упорствующих в своих заблуждениях. В 1198 г. его поддержал папа Иннокентий III, потребовавший предавать смерти отлученных от церкви, но не раскаявшихся еретиков. Напуганный успехом катаров в южной Франции, Иннокентий в 1198 г. выступил с заявлением, что «измена Христу» должна караться высылкой из страны и конфискацией имущества раскольника. Суровые меры, принятые Фридрихом II для искоренения ереси в 1224,1231, 1238 и 1239 гг., были поддержаны церковью. Еще в 1184 г. Ауций III намекал на возможность сожжения еретиков, цитируя Послание Иоанна 15:6 «Кто не пребудет во мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают». Гонорий III (1227), Тулузский собор (1229) и Григорий IX всецело одобрили политику Фридриха II, и это одобрение, опубликованное в 1234 г. как составная часть сборника декреталий Григория IX, имело силу закона. Постепенно, по мере того как ведовство отождествлялось с ересью, традиция сожжения распространялась с еретиков на ведьм. После XIV в. с ведьмами обходились даже жестче, чем с еретиками,— если последних казнили главным образом за упорство, то ведьм сжигали по первому же обвинению.

Жестокость множилась, находя выражение не только в крестовых походах против раскольников и неверных, не только в казнях еретиков и ведьм и стихийных расправах с евреями, но также в нарастающем применении пыток как светскими, так и церковными судами. Начиная с XIII в. пытка, определяемая как применение насилия с целью получения признания или доноса от обвиняемого, стала играть чрезвычайно важную роль в формировании феномена ведовства. Мы знаем, каким образом сегодня в некоторых странах осуществляется «правосудие»; ни для кого не секрет, что ни в чем не повинные люди сознаются в совершении чудовищных преступлений, не выдержав пыток. В этом средневековый человек не отличался от нас. После нескольких дней невыносимых страданий, усугубленных мыслью о том, сколь немногим из тех, кто настаивал на своей невиновности, удалось избежать смерти, мало кто находил в себе силы продолжать сопротивление.

Пытка как метод дознания была вызвана не столько «первобытным варварством темного средневековья», как утверждают теоретики прогресса, сколько отточенными законами поздней Римской империи, и упрочила свои позиции в эпоху Ренессанса и Реформации; постепенный отказ от пыток начался в XVII в., но в XX в. эта форма дознания была возрождена. Не случайно разгар ведовской истерии приходится на тот период широкого применения пыток. Мы далеки от того, чтобы считать ведовство детищем пытки, ибо оно существовало до введения пыток, но пытки раздули костер народной истерии, приведшей к массовому уничтожению людей в XVI—XVII веках.

В Римской республике было разрешено в особых случаях подвергать пыткам рабов и чужеземцев, но в Римской империи пытки стали инструментом дознания — сначала их применяли только в отношении тех, кто совершал государственную измену, а затем распространили на все тяжкие преступления, такие как отравление, нарушение супружеской верности, колдовство. В качестве метода дознания пытка утверждена юстиниановскими «Дигестами» (XLVIII, 18), откуда и перешагнула в средневековую следственную практику в период возрождения римского права. Германское право, как правило, запрещало пытки, хотя отдельные кодексы под влиянием римского права допускали их применение, но только в исключительных случаях и обычно в отношении рабов. В раннесредневековье пытки применялись весьма умеренно и их применение почти всегда считалось незаконным, но с применением юстиниановских «Дигест» в конце XI в. эта форма дознания переживает второе рождение. Если в XII в. карательные органы по-прежнему редко прибегали к пыткам, то в XIII в. пытки широко использовались светскими властями, в частности во Французском и Иерусалимском королевствах и многих городах Италии, и продолжали распространяться в XIV – XV веках.

По мере того как арсеналы светских карательных органов пополнялись все новыми орудиями пытки, церковь меняла свое отношение к ней. Раннехристианские теологи и канонисты (например, Блаженный Августин), как и папы Григорий Великий и Николай I, единодушно осуждали применение пыток. Канонисты возражали против применения пыток вплоть до выхода грациановского «Декрета», но, несмотря на их возражения, этот метод дознания, по свидетельству Грациана, хотя и незаконно, но использовался многими епископальными судами. В XIII в. он получил одобрение церкви. В качестве предположения можно назвать несколько причин, побудивших церковь изменить свою позицию. Прежде всего это заразительная сила примера, поданного светскими судами; во-вторых, влияние юстиниановских «Дигест»; в-третьих, укрепляя свою структуру, церковь все более нетерпимо реагировала на отклонения от провозглашаемых ею принципов, в то время как раскольничество приобретало угрожающие размеры; в-четвертых, церковь видела в пытках своего рода испытание, руководствуясь все той же идеей, что Бог оберегает невиновного от ложного признания; и наконец, процедуры, предписанные инквизиции, неизбежно подталкивали ее к применению пыток, ибо согласно протоколу, только признание самого подозреваемого позволяло объявить его виновным в совершении преступления,— ясно, что это признание легче было получить с помощью пыток. Несмотря на то, что власти пытались строго регламентировать возможность применения этого чудовищного метода дознания, он стремительно распространялся, покрывая пятном позора репутацию средневековой церкви. В 1252 г. папа Иннокентий IV издал буллу Ad extirpanda, которая наделяла светские суды правом пытать еретиков, предостерегая их, однако, от чрезмерно продолжительных пыток, —оговаривалось, что пытки не должны приводить к смерти или членовредительству. Александр IV и его преемники санкционировали применение пыток инквизицией.

До тех пор пока еретичество не приобрело большого размаха и не представляло угрозы для церкви, преследование отступников было обязанностью епископов. Но с ростом еретических настроений и совершенствованием церковной организации папы стали выступать за ужесточение мер против еретиков. На Веронском соборе 1184 г. Луций III, оставив преследование еретиков в ведении епископов, потребовал, чтобы они дважды в году наведывались с инспекцией в приходы, затронутые еретической заразой. Но, в сущности, эта епископальная инквизиция была не более чем разновидностью регулярных выездов епископа, во время которых он изобличал и судил нарушителей церковных законов, и аналогом дознавательной и административной деятельности светских властей.

Иннокентий III пошел дальше своего предшественника. Если прежде каноническое право, в том числе кодексы Иво и Грациана, запрещали совмещение функций обвинителя и судьи в одном лице, то Иннокентий III, выпустив ряд булл, уполномочил судей в случае злостных правонарушений выступать в качестве обвинителей, в результате чего один и тот же человек и обвинял подсудимого, и вершил суд над ним, и эта процедура была утверждена четвертым латеранским собором. Обвиненным в особо тяжких преступлениях, к каковым относилась ересь, теперь предписывалось отвечать на вопросы судьи под присягой,— данная процедура получила название per inquisitione m. Постепенно эта форма следствия превратилась в стандартную процедуру канонического права. Она применялась во всех случаях церковных преступлений и судебно наказуемых правонарушений, таких как симония (продажа церковных должностей, т. е. «даров духа святого») или богохульство, но особенно широко использовалась в борьбе с еретиками.

Сыскные и судебные функции оставались за епископами даже когда большая часть юга Франции отвернулась от церкви, захваченная катарской и вальденской ересью. В 1209 г. сначала в Авиньоне и затем в Монпелье церковь подтвердила решения 1184 г. Прежде чем решиться на введение инквизиции, папство в своих попытках подавить раскольничество сначала заключило союз с нищенствующими монашескими ордерами, а затем предприняло ряд крестовых походов против еретиков. Даже четвертый латеранский собор 1215 г. не решился на этот шаг, однако учредил институт папских легатов, призванных по специальному поручению папы расследовать преступления, связанные с ересью.

Григорий IX (1227—1241 гг.), напуганный и возмущенный преступлениями еретиков, одну за другой устанавливал процедуры, породившие централизованный институт инквизиции. В 1227 г., руководствуясь постановлениями 1215 г., он отправляет Конрада Марбургского с поручением провести следствие по делу еретиков. С окончанием Альбигойских войн в 1229 г. он принимает меры к тому, чтобы не допустить возрождения ереси: в 1231 г. своей буллой он четко определяет сыскные и судебные функции церкви в борьбе с ересями и поручает осуществление этих функций нищенствующим орденам, преимущественно Доминиканскому ордену; в последующие два года власть монашеских орденов была подверждена и раширена. В 1233 г. Конрад Марбургский назначается инквизитором Германии, в 1235 г. происходит назначение Робера Лебугра во Франции. Таким образом папскими постановлениями 1227—1235 гг. учреждается централизованный институт инквизиции, укомплектованный членами Доминиканского и в меньшей степени Францисканского орденов и руководимый Римом.

В последующие десятилетия власть инквизиции была неоднократно подтверждена папскими буллами, в частности, буллой Иннокентия IV Ad extirpanda (16 мая 1252 г.) — страшным постановлением, направленным против итальянских еретиков и санкционировавшим применение инквизиторами таких мер, как захват имущества, взятие под стражу, пытки и смертную казнь при малейшем подозрении в причастности к ереси. Этот чудовищный документ приняли на вооружение, хотя и с некоторыми поправками, сначала Александр IV и затем Климент IV (1265-1268).

Забирая в свои руки всю полноту власти в борьбе с ересями, церковь все более склонялась к тому, чтобы включить в категорию ереси колдовство. Устав Цистерцианского ордена в 1240 г. провозгласил, что «колдовское преступление есть разновидность еретической развращенности», — мнение, к тому времени ставшее общепринятым. Руководства по ведению следствия, которые начали публиковаться в 1230 г., нередко содержали вопросы не только о традиционных ересях, но также о ведовстве. Так например, одно из руководств, выпущенное на юге Франции в 1270 г., предписывало инквизитору интересоваться у обвиняемого, не совершал ли он каких-либо действий, связанных с почитанием демонов, не прибегал ли он к помощи нечистой силы для предсказания будущего и не приносил ли жертвы демонам. В другом французском вопроснике, датированном 1280 годом, спрашивается, не пытался ли обвиняемый созвать демонов в свои комнаты и не выходил ли с той же целью на перекрестки дорог.

Намерение инквизиторов расширить свою юрисдикцию, распространив ее на колдовство, в конце концов приобрело откровенный характер. Они попытались убедить папу Александра IV (1254—1261 гг.) перевести колдовские преступления из ведения епископов под юрисдикцию инквизиции. Папа решительно отклонил это предложение, однако оставил лазейку для инквизиторов, и они не замедлили воспользоваться ею. У инквизиции, сказал Александр, слишком много других, гораздо более важных дел, чтобы заниматься еще и колдовством; впрочем, в тех случаях когда в колдовском преступлении наличествует ересь (sapere heresim manifeste), его расследованием должна заниматься инквизиция. С этого момента инквизиторы с удвоенной силой, используя идею молчаливого договора с дьяволом и другие имевшиеся в их распоряжении средства, принялись искать в ереси колдовство, а в колдовстве ересь.

Сочинение Стефана Бурбонского, назначенного в 1235 г. инквизитором Южной Франции, дает наглядное представление о воззрениях инквизиторов 1250-х годов. Демоны в обличье волков рыщут по свету, убивая детей, утверждает Стефан. Обращаясь в женщин, они проникают в дома и сосут кровь спящих младенцев. В разных видах в «Анекдотах» Стефана представлена идея дикой охоты. Один крестьянин своими глазами видел, как свора гончих, подгоняемая всадниками и пешими воинами, назвавшими себя свитой короля Артура, преследовала жертву. Некоторые старухи ложно верят, что они летают по ночам верхом на палках вместе с Дианой и Иродиадой; они называют себя bonae res («хорошими существами») и собираются по ночам, чтобы поклоняться этим богиням.

Сомневаясь вслед за «Епископским каноном» в возможности полетов, Стефан в то же время верит, что некоторые женщины действительно поклоняются лже-божествам. Он приводит случай, когда одна старуха, желая порадовать своего священника, обратилась к нему со словами: «Отец, вы должны быть благодарны мне, потому что я спасла вас от смерти. Однажды ночью мы вместе с «хорошими существами» проникли в ваш дом. В руках у нас были факелы, и я увидела, что вы спите нагим. Я поскорее накрыла вас одеялом, дабы наши госпожи (Диана и Иродиада) не узрили вашу наготу,— а то они засекли бы вас до смерти плетьми». На вопрос священника, как им удалось проникнуть в дом, когда дверь была заперта, старуха ответила, что они без труда проходят сквозь стены и запертые двери. Священник, пораженный не столько способностями, сколько глупой доверчивостью старухи, хорошенько отдубасил ее палкой.

У Стефана же мы находим рассказ о бесчинствах, творимых мужчинами. Переодевшись в женское платье, лиходеи ворвались в дом богатого крестьянина, где пустились в пляс со словами «берем одно — отдаем сто», явно намекая, что могут, подобно добрым духам, взамен на подарки обеспечить благополучие дома. Жена крестьянина попыталась было положить конец кутежу, но гости, невзирая на ее протесты, стали выносить из дома все добро, приговаривая: «Молчи, закрой глаза. Мы “хорошие существа”, мы умножим твое добро».

Но проделки «хороших существ» не шли ни в какое сравнение с тем, что вытворяли некоторые женщины в Клермоне, Лионе и Оверни: эти устраивали по ночам оргии, на которых совершали ритуальные совокупления с дьяволом. Стефан лично допрашивал одну из них, и та рассказала, что во время празднеств в ее доме не принято накрывать стол. Гости рассаживаются за пустым столом, и вскоре в комнате появляется черный кот. Взобравшись на стол, он обходит его по кругу, и в тот же миг на столе возникают изысканнейшие яства и гости с жадностью набрасываются на них. Сам Стефан сомневается в правдивости рассказа. Для нас же в этом рассказе важна фигура черного кота — обычно именно в этом образе дьявол появлялся на ведовских ассамблеях.

Другая женщина, схваченная по подозрению в малефициуме, рассказала Стефану, что ее хозяйка часто брала ее с собой в подземное помещение, где собиралось множество людей обоего пола. С факелами и свечами в руках они становились вокруг большого сосуда с водой, в который была опущена уда (элемент обряда плодородия?). Учитель обращался к Люциферу, призывая его явиться к ним, и в подземелье по удилищу спускался кот отвратильнейшей наружности. Он макал хвост в воду и затем помахивал им как кропилом. После этого ритуала гасились огни, и все совокуплялись друг с другом без разбора. Женщина выразила готовность указать на преступников, собиравшихся в подземелье, и назвала всех тех, кто содержался вместе с ней под стражей. Это дело служит типичным примером инквизиционного судопроизводства и интересно не только с содержательной точки зрения, но и в плане процедуры. Оно стало первым, но далеко не последним случаем в истории ведовства, когда обвиняемый выдвигал обвинение против других людей — либо не выдержав пыток, либо надеясь заслужить таким образом снисхождение.

Именно методы инквизиционного судопроизводства сыграла главную роль в подъеме ведовской истерии. Инквизиция с готовностью обратилась к пыткам, теперь освященным каноническим правом, как к единственно возможному средству борьбы с дьявольскими сетями. Она сражалась не столько с ведьмами, сколько с их ужасным повелителем — дьяволом; сами ведьмы слабы, их нетрудно вывести на чистую воду, но Его, чье всесилие и коварство не знают предела, невозможно разоблачить обычным путем. Но это теория. С практической же точки зрения, любовь инквизиторов к пыткам объяснялась тем, что согласно закону подсудимый мог быть признан виновным только в том случае, если он признался в совершении преступления, и пытки помогали вырвать из него признание. В XIII в. определились основные принципы судопроизводства, которыми инквизиция будет руководствоваться в течение нескольких столетий, а именно:

  • применение пыток;
  • анонимность обвинителя и свидетелей;
  • использование услуг осведомителей, как платных, так и бесплатных;
  • беззащитность обвиняемого;
  • намеренное искажение смысла задаваемых ему вопросов при переводе с латыни с целью получения желаемых ответов;
  • отсутствие у обвиняемого права на аппеляцию.

Инквизиторы знали, что искать, и почти всегда находили искомое, независимо от того, существовало оно или нет. Безумие развертывалось, само себя творя и питая; каждое обвинение добавляло новую черту в выкристаллизовывавшийся в массовом сознании образ ведьмы, и эхо этих обвинений убеждало грядущие поколения инквизиторов в реальности ведовских преступлений.

Об авторе

Натаров Илья

Натаров Илья

Родился 09 апреля 1980 года в городе Баку, в этом же году переехал в Запорожье.
В 2003 году закончил Запорожский Государственный Университет и получил диплом преподавателя немецкого языка и немецкой литературы.

Комментировать

Нажмите, чтобы комментировать