Yandex
Исследование скуки

Скука от истощения

депрессия

Причиной скуки может быть, во-первых, физическое и умственное истощение. Значение истощения чрезвычайно велико, и поэтому мы ему уделим больше места в нашей работе. От истощения ведет начало громадное большинство неизлечимых случаев скуки. Следует подозревать влияние истощения даже тогда, когда кажется, что скука является плодом одного воображения, или, что она зависит от внешних обстоятельств. Настаивая на таком объяснении, которое редко признается, мы тем самым отнимаем от скуки ее поэзию, те высоты побуждения, которыми она часто оправдывается.

Вполне очевидно, что человек истощенный физически и нравственно, потерявший свежесть чувства, воображения и силу ума, потерявший здоровье, будет мрачным и скучающим; остается наследовать это подробнее.

Физическое истощение, в простом виде, может само по себе создать скуку. Такие случаи бывают у спортсменов. Доктор Тиссье, в своей книге La Fatigue et l’Entraînement physique, говорит о наблюдениях собранных, на бегах и состязаниях велосипедистов, в которых мы встречаем скуку, как прямое следствие усталости. «Едущий испытывает сначала сильную скуку, затем он может дойти до потери памяти… Скука чувствуется во все время продолжение бега, она характерна для доведенного до крайности утомления, известного под именем «vannage». Она овладевает всеми бегающими на призы, независимо от того, будут ли эти люди веселого или мрачного характера». Далее, исследуя свидетельства участников в бегах, он говорит: «….Глубокая скука появилась в последние шесть часов бега», «Гюре, сходя с велосипеда, жаловался только на сильнейшую скуку и сильное желание спать». В этих наблюдениях, имеющих ценность опыта, истощение и скука составляют пару чисто физических элементов; как только исчезает усталость, так исчезают и следы скуки.

Действительно, усталость, какого бы то ни было происхождения, всегда отзывается на духе. Психическими признаками ее будут: беспорядок в мыслях, умственная пустота, раздражительность, общая расслабленность. Это и есть простейшие признаки скуки. Если усталость поверхностна, скоро проходить с отдыхом, со сном, легко переносится здоровым организмом, то для скуки нет времени проявиться. Иное дело, когда усталость чрезмерна, не устраняется отдыхом, по утверждается в слабом организме. Таким путем получается истощение.

Человек истощенный, навсегда осужденный на усталость, — все равно получил ли он это состояние по наследству или приобрел его лично, — всю жизнь испытывает скуку. Он не способен на усилия, чувствует себя ничтожным, пустым. Он действует без порыва, без радости и уверенности. Он лишен необходимого воодушевления в делах обыденной жизни, которое является приятным спутником здоровья и веселого настроения. Его ум работает с трудом, его личность затемняется; он догадывается, что ему мешает слабость и возбуждение, что он стоить на пути ошибок и глупостей. К скуке от сознания, что действуешь при наличности бессилия, присоединяется еще страдание от неудач и ошибок.

Часто ли встречается такое истощение, отражающееся на духе? Для того, чтобы утвердилось такое состояние, необходимо предрасположение и оно встречается нередко; оно быстро развивается у людей слабых от рождения, истеричных, неврастеников и надорвавших здоровье. Тогда как у человека крепкого, всякая усталость легко проходит и скоро восстанавливается, предрасположенный к истощению устает до крайности и, видя это, постоянно испытывает скуку.

Важно каждому из нас найти состояние равновесия и сообразовывать с ним свои силы и желания. Спрашивается, если такое равновесие найдено, будем ли мы застрахованы от фактора скуки-истощения? Ни в каком случай. Располагая бренным телом, мы находимся в зависимости от жизненной усталости, от этого, развивающегося с годами, прогрессивного истощения, которое постепенно подтачивает нас. Скука начинается с разрушением нашего здоровья, которое является нашим победным оружием и первым из наслаждений. Скука растет на счет уменьшения зарегистрированных ощущений. Это как бы негатив, возрастающей на счет позитива, пустота, создаваемая уменьшением заполненности.

Наши действия имеют физическую основу, а все физическое разрушается с годами и, по жестокому закону, дух, развиваясь, обогащается, а тело в это же время разрушается. Бессилие настигает нас прежде, чем желание с своими неистощимыми предложениями заметит, что его средства не годны к употреблению. Ведь мы переживаем самих себя. Люди ловче и счастливые, увернувшиеся от ранней и воображаемой скуки, не избегнут скуки зрелых лет, заката жизни, скуки, как следствия надвигающейся дряхлости, нарушающей и радость, и труд, примешивающейся к чувствам и мыслям.

Скука со дня на день упрочивается в нас, благодаря истощению телесной материи и растущей путанице наших функций. Она создается на счет наших потерь и разрушения, мы придвигаемся к неизбежному концу. Скука скажется в наслоениях мертвых клеточек, в отвердевании и меньшей подвижности суставов, все в большем отвердевании сосудов, в непоправимой дряблости тканей, в охлаждении крови, в потухшем взоре, в нетвердой походке, в дрожании рук. Если взять это физическое ослабление со стороны психического влияния на нашу жизнь, то окажется, что оно суживает наш жизненный круг, лишаешь нас многого, что делало жизнь приятной, что наполняло наши дни; оно влечет за собою ослабление воображения и бессилие воли, которая предоставляет другим пользоваться благами жизни.

Истощение, это полуболезненное явление, вызывает в колеблющемся уме волнующие сомнения и страдания; является борьба духа с телом, ускоряющая разрушение, скрытая борьба между смертью и жизнью, между ненасытными желаниями и несоответствующей силой нашего организма. Мы хотим жить, а на деле умираем. Между нашими желаниями и нашими силами вечно возникают недоразумения. Каково состояние нашего здоровья в продолжении одного дня? Воля приказывает, а организм отказывается повиноваться. Между приказаниями и исполнением глубокая, сводящая с ума пропасть, и наше существо как бы надтреснуто, раздвоено. Эта тоскливая проверка своих сил, эти страшные напоминания потребности счастья, словом эта раздирающая борьба между увеличивающимся бессилием и не сдающимися желаниями и составляет предмет и драму скуки.

Есть такие индивидуальности, у которых скука подобного рода имеет уже готовую почву; это почти патологические темпераменты, в которых соединяется физическая слабость с мозговым возбуждением, таковы невропаты, вырождающиеся, и все неуравновешенные; мозг, будучи не полным хозяином своих приказаний, увеличивает капризы, которые ведут тело к банкротству.

Большинство хронических болезней, медленно, но предательски внедряющихся в нас, ведут к трагическому раздвоению. Дух, оставаясь достаточно здоровым, занятый мечтами, утомляет и истощает тело, игнорируя его истощение; но не воле достанется последнее слово! Наше я как бы разрезано на два я, не признающих друг друга и потому открывается постоянный, зловещий и грозный спор.

По видимому, желание должно уступить; этого требует и рассудок. Человек, страдающий все усиливающейся усталостью, должен отказаться с необходимой суровостью от ослабляющих чувственных удовольствий, от возбуждающих честолюбивых замыслов, от всевозможного рода излишеств и фантазий. «Отрекайся! отрекайся! вот, что ежечасно кричит тебе хриплый голос». Да, отречемся во время и искренно; только слабые характеры способны тянуть бесконечно эти желания, являющиеся уже только спазматически. Строгий режим обновит нашу атмосферу; в его предписаниях есть своя прелесть, своя гордая добродетель: мудрость, олимпийское спокойствие, душевный мир, горделивое презрение к пустой жизни. Глупо препираться с истощением, бороться против неизбежного. Но где должна начаться наша строгость? Желание поддерживает наше существование; если желание будет отсутствовать, то мы обратимся в труп, умрем раньше времени от истощения. Желать значит жить, жить значить желать; эти два термина всегда и везде заменимы друг другом. Но мы не можем отвернуться от наших умирающих желаний; мы возлагаем на них наши последние надежды и до конца поддерживаем их.

Истощение может быть умственное; ибо ум может быть преждевременно истощен, без явных проявлений истощения в теле. Что тогда выходит нам надоедает деятельность; наша любознательность ослабляется, воображение перестает работать; альтруистическия чувства, этот дар великодушия, погибают в нас; сердце черствеет. Не любить, не иметь страстей, едва действовать, это значить затвориться в тесном и холодном круге, в обществе со скукой. Такое одряхление происходить не сразу, но неизбежно для всех. Оно имеет свои степени, но оно всеобщий факт, и мы постоянно наблюдаем его. «Как бы я хотел увлечься омаром с горчицей, гризеткой или хотя бы коллекцией минералов!» говорит Фантазио, в своих блестящих песнях на тему скуки.

Сент Бёф, более глубже чем Мюссе, выражается так (в 1839 г.): «Я явился на свет вполне безучастным. Что нужды в том, лишь-бы я что нибудь делал по утрам и где нибудь был бы по вечерам»!

Виктор Гюго великолепно передает эту бесконечную разочарованность:

«Разве я все уж исчерпал, жизнь, любовь, радость, надежду?
Я жду, я прошу, я умоляю;
Я по очереди наклоняю мои урны,
Чтобы из каждой получить еще по капле!»

У Боделэра, страдавшего наследственным истощением мы находим богатство образов, когда дело касается внутреннего ничтожества:

«Мертвый дух, когда-то любивший битву!
Окрылявшая тебя надежда
Отказывается тебе служить. Спи без стыда,
Старая кляча, оступающаяся на каждом шагу.
Сдавайся сердце, спи сном животного».

Истощение духа, которое гасит наши способности и увечит нас, ведет за собою скуку; но тот, кто соглашается ограничить себя, ослабляет жестокость поражения; покорность обезоруживает скуку.

Скука, рождаясь на почве расстроенного организма, находится под влиянием телесных явлений. Из простого ежедневного опыта, мы поймем ее механизм. Я прогуливаюсь, иду веселым шагом, дорога манить меня; я любуюсь ширью горизонта, прелестью пейзажа… Вдруг, спустя некоторое время, неожиданный голос произносить во мне: я скучаю! Что же произошло? Явление, называемое усталостью. Мускулы утомлены, сердце бьется беспорядочно, мозг получает испорченную кровь, наша мысль, недавно еще изобретательная и подвижная, занимавшая нас своим течением и своими скачками, сбивается, делается тяжелой, глаза затуманиваются, надо возвращаться; ибо это и есть скука.

Скука имеет свои кризисы, которые выражаются в сильном душевном страдании. Скука от истощения, с ее патологическими элементами, отличается особенно сильными, ужасающими кризисами. Это ощущение сухости, остановки жизни, внутреннего замерзания или внезапной и сводящей с ума тоски, заставляющей нас искать во что бы то ни стало возбуждающих развлечений. Особенной чертой этого состояния является невыносимое чувство бесплодности нашей жизни, отсутствие течения, могущего унести нас, неспособность действовать; это ужасное страдание; это такая скука, от которой человек готовь кричать, сойти с ума, броситься на землю и кататься, скука, требующая немедленного облегчения. Припадки скуки бывают другой формы. Иногда это апатия или полная прострация, длящаяся днями, неделями и от которой трудно избавиться; иногда — психическая подавленность; иногда только минутное, неприятное ощущение, или скоро проходящее мрачное настроение, из-за которого мы прерываем чтение, разговор, работу. Обыкновенно легко уловить органическую причину, но мы с невероятным упорством относим к нравственным причинам то, что относится к физическим; из за неуместного тщеславия мы забываем, что побудительные причины нашего настроения надо относить к физиологии и принимаем, функциональное расстройство, подведомственное гигиене, за припадок скуки. Скука от истощения упрочивается и делается хроническим состоянием; мы чувствуем её в давящей тяжести, в беспорядки в мыслях, в странных побуждениях. Это постепенное погружение в ипохондрию, в бессилие и в болезнь. Мы ощущаем в себе внутренний холод; наша мысль взывает о помощи, и апатия все более и более охватывает нас. Истощение есть органический недостаток, который почти не признается и мы глупо верим в чудеса совершаемые волей. Когда мы испытываем тягостную, раздражающую скуку, то вместо того, чтобы разобраться в ее глубоких причинах, нам нравится жаловаться на недостаток возбуждения или на отсутствие интереса в окружающих вещах, и мы опять ищем опасных возбуждений и неблагоразумных развлечений.

Рациональным средством от истощения будет не новое истощение, а отдых. Есть разные способы отдыхать: во первых сон — превосходный отдых, во вторых приятное и безвредное развлечения, заменяющая гимнастику, (игры, развивающие ловкость, спорт). Есть скука поверхностная, едва осознаваемая, которая беспрерывно появляется и пропадает, исчезая сама собою; она выражается следующими симптомами: утомление внимания, замедление течения мыслей, неловкое движение, дурное настроение. Она похожа на то неопределенное раздражение, которое проходит с переменой положения, с передвижением рук и ног или на стеснение в груди, происходящее от недостатка воздуха, на начинающееся небольшое удушье, от которого избавляются глубоким дыханием. Такие явления скуки, зависящие­ от ослабления нервной силы, от колебания психического тонуса и неравномерности биологического обмена, ежеминутны. Чтобы избавиться от них, мы инстинктивно прибегаешь к разным формами отдыха и развлечений: мы засыпаем, вытягиваемся, делаем несколько шагов, зажигаем сигару или же выходим из дому, идем к другу, заводим приятный разговор, думаем об удовольствии. Мы хотим снова найти уравновешенность. Бывают часы, когда нам необходимо дружеское рукопожатие, твердое слово, веселый смех; наши глаза хотят отдохнуть, глядя на звезды, а ноги ищут удобной опоры. Глубокое и коренное истощение нельзя исправить; изгнать скуку, обратившуюся в патологиче­ское состояние также трудно, как восстановить, обветшавшее тело. Что же делать в таком случае? Нужно устроить отдых и принять особенные меры. Придется предаться сну, всем родам сна; подражать неподвижности и спокойствию мертвых. Предприятие трудное, так как желание жить беспокоит нас до конца и истощение, которого избегнут люди умеренные, особенно свойственно людям живущими волнениями, быстро старящимся, людям страстными, неумеренными, надрывающими свои силы, искателями приключений и безумств, требующими от своих нервов невозможного и тем приближающих смерть.

Люди богатые могут выбрать себе покойный и сообразный вкусу образ жизни и их истощение обращается в позолоченную скуку. Также легко помирятся с этим аристократы по уму и развитию; отказавшись от многого, они оставят себе иронию, отражающую в себе целый мир. Может быть, только люди с большим и тонко развитым, созерцательным умом и имеющие кроме того материальные средства, способны с трансцендентными презрением отдаться покою, подобному покою мертвых и утешаться тонкими умственными наслаждениями; но большая часть людей, рабы привычки, побуждаемые глупостью, тщеславными желанием повеселиться не смотря ни на что, лечатся от истощения и скуки усиленными возбуждением и разного рода отравлениями: злоупотребляют алкоголем, табаком, морфием, эфиром и всеми ядами ума и воли. Нервная система на время опьяняется, и в этом опьянении исчезает мучи­тельное чувство бесплодности и бессилия. Но это состояние непродолжительно: за искусственным подъемом нервной системы, во время которого все кажется в розовом свете, наступает реакция; все является в черном свете. Все это давно известно, но не служит к исправлению людей, так как, когда основой души является отчаяние, ничто не помогает против этого невыносимого состояния. Будем знать по крайней мере, к чему ведут эти ужасные средства.

Чтобы спастись от скуки, глухой к увещаниям ума, прибегают к таким убийственным средствам, как азартная игра или глупое пари: «Я убил бы себя ради шутки», говорил Мопассан с отчаянием в душе; пускаются в преступный разврат, в безнравственность; предаются ужасным порокам, нероновским фaнтaзиям, садизму и цинизму.

Моралист мог бы здесь многое сказать, но его красноречие пропало бы даром: человек сознается в своем безумии охотнее , чем можно было бы думать, но в то же время он утверждает, что не может без этого обойтись и за свое признание хочет, чтобы вы согласились с тем, что это для него неизбежно.

Среди жертв скуки есть особенно знаменитые, страдавшие от скуки особенно сильно. Они сделались, так сказать, ее героями и скука сделалась их постоянной мыслью, постоянным вдохновением. Призовем их в свидетели, но не будем приводить ни их биографий, ни длинных текстов, потому что это лица исторические и их произведения у всех под руками. Достаточно будет кратких указаний, которые каждый может пополнить. Мы назовем г-жу дю-Дефан, Шатобриана, Мюссе и Мопассана.

К категории людей, страдающих скукой от истощения, мы отнесем прежде всего г-жу дю-Дефан. Это типичный и известный случай. Знаменитая маркиза, испытавшая все умственные и чувственные возбуждения, рано дошедшая до разочарования, оказалась на краю могилы; но она не соглашается на эту преждевременную смерть, ее чувства и ум возмущаются; она желала бы чувствовать, любить, она «жаждет счастья»; она нашла определение своей болезни: это страдание от невозможности жить чувствами. Она подробно описывает, тонко анализируя, свою скуку и ее причины; соберем из ее переписки ее горячие жалобы: «Вы не представляете себе, как я ненавижу жизнь, как мне наскучило жить, как мне вовсе не утешительно то, что я родилась». «Я нахожу в себе только пустоту. Я стараюсь найти из этого выход; я цепляюсь за все что только могу, и все это вызывает во мне презрение, недовольство, отвращение к жизни, которая может быть годна на что нибудь; и это же помогает мне терпеливо переносить старость и умиряет живость и чувствительность». «Я ничего не боюсь в мире, кроме скуки, все для меня будет подходящим, что может устранить ее; у меня нет счастливого дара довольствоваться собой; чтение меня мало занимает, а размышление бесконечно опечаливает. Я не похожа на известного святого отца из Тура, который говорил, что никогда не бывает так счастлив, как когда довольствуется сам собою. Мни очень нужно было бы, быть похожей на него; ничего другого, не предпочла бы я такому наслаждению. От рождения я вовсе не веселая; прошедшее мне напоминает огорчения и несчастья, а будущее не обещает мне ничего приятного». Она исследует вещи до конца и искусно находить их пустоту. «Нужно признаться, говорить Шерер, посвятивший ей длинное исследование, что она кажется предназначенной к страданию, которое впоследствии вполне завладевает ею. У нее есть тонкость вкуса, которая делает людей исключительно легко уязвимыми, и способность постигать глубину вещей, то есть убеждаться в их бедности. Она говорить, что знает свет и давно заметила, что людей можно разделить на три класса: обманывающие, обманутые и болтуны. В нем есть глупцы надоедающие ей своими общими местами, и есть талантливые, но низкие, лживые и завистливые… Она также неумолимо относилась и к себе самой. Неть ничего печальнее, как ее воспоминания. Ей кажется, что она никого не знала, и ее никто не знал… Она находит, что ее ума едва хватает на то, чтобы он мог понять свои границы. Ее способности не­ полны. У нее нет достаточной силы ума, чтобы быть талантом; она понимает, но не умеет сдаться; у нее живой ум, но эта живость ею совсем заброшена. Если ей верить, у нее бывают моменты, когда она хотела бы поглупеть. Таков пессимизм, презирающий все и прежде всего самого себя. И так как все ничтожно, то она ничем и не интересуется. У нее нет страсти, желаний, и даже любопытства». — Переписываясь с Вольтером, она получает от него следующие, умные советы: «Но вы, сударыня, хотите читать так, как ведут разговор и ждут новостей? Берете книгу, читаете, затем бросаете и берете другую, не имеющую никакой связи с первой, затем бросаете и ее, чтобы взяться за третью? В таком случае, вы не получите большого удовольствия. Чтобы получить удовольствие, нужно немного страсти, интереса к делу и опредёленного желания к самообразованию, постоянно занимающего душу. Это трудно найти, и это трудно дается. Вы пресыщены, вы хотите только забавляться, я это хорошо вижу, а развлечения все еще редки». Сравнивая себя с M-me de Sévgné и умаляя себя, она говорить о себе: «Я ни в чем не похожу на M-me de Sevigné; на меня не производят впечатления вещи, мало меня касающиеся; ее все интересовало, подогревало ее воображение, мое же как лед. Иногда я воодушевляюсь, но это только на минуту: проходит момент и то, что меня занимало, стирается до такой степени, что я забываю занимавшее меня». «M-me de Sevigné, прибавляет Sainte-Beuve, у которого мы взяли приведенную цитату, умело вела свою жизнь и умело пользовалась своей чувствительностью». Внешний вид M-me du Deffand выдавал непоправимый изъян. Вот ее удивительно похожий портрет: когда она была не воодушевлена разговором, ее очень бледное лицо выражало угрюмую грусть и во всей ее фигуре замечалось особого рода строгая неподвижность, в которой было что-то поразительное. Она говорила всегда с удовольствием, но в глубине души чувствовала лень и хорошо определяла себя говоря, «что она любила носиться в туманном». «Она никогда не спорила, говорить M-me Genlis, и с разрядностью защищала свое мниние. Возражать ей было почти невозможно, ибо она не слушала или уступала и торопилась начать говорить о другом».

«Однако ж, какое мне до этого дело», восклицает она однажды заинтересовавшись было каким-то событием. Можно далеко зайти с таким припевом и его можно прибавлять ко множеству вещей!

Скука Шатобриана много занимала критику: её считали самобытной, вопреки ее неестественности. Считая ее существенной причиной истощение, мы отнимаем от нее поэзию, которою он тщеславно пользовался описывая свои душевные состояния. Напыщенный и тщеславный, он меньше чем кто либо допускал скромные психофизические объяснения. Он испробовал много разных положений, был честолюбив, непостоянен и изворотлив в своих превращениях и страдал ранним истощением и разочарованностью. Это был надменный творец новейших умышленных, циничных вожделений, жадный к наслаждениям и к власти в здешнем мире, так как в конце концев небо все же пусто, а земное царство можно улучшить стараниями поколений. Он так сильно натягивает эту великую пружину жизни, что казалось он нашел ей новое приложение, почти изобрел новую страсть, для которой нужно было подыскивать новое название. «Скрытое томление», «беспредельность страстей», «зло века», все что составляет сущность Рене, последующих произведений, в которых он развивает Рене, и наконец романтизма, вышедшего из его произведений, все это может быть резюмировано в таком старом слове, как слово желание. Шатобриан, это человек хотя и истощенный своими желаниями и мечтами, но все же человек с выдержкой; что же касается его преемников, то они истощали себя скорее грубой чувственностью, алкоголем и посещением дурных, предосудительных мест.

Рене создает оргии в воображении. Фантазио у Мюссе, чтобы увлечься мечтами, прибегает к вину «Фантазио это Рене после выпивки». Шатобpиaн исследуя вещи, жадно отыскивая их ничтожность, этим, с одной стороны, льстил самому себе, с другой же быстро утомлялся разнообразными попытками взяться за дело. Никто не жил воображением, более чем он, говорит о нем M. G. Lanson, и в этом можно найти объяснение и его гордости и его бездействию. С детства он привык находить в мечтах легкие и полные радости и победы. Он создал себе мир идей и чувствовал себя властелином, создал себе все радости, все величие, ни в ком при этом не нуждаясь. Он чувствовал себя выше людей. Его гордость и воображение уносят его в бесконечность.— Что могло выйти из этого? Острое чувство пустоты, бесконечная зевота и безмерная скука. Шатобриан пристегнул к своему я всю свою жизнь. Он поставил себе целью ощущение, а не действие. Он ищет наслаждения в мечтах, а не в действительности. Но чувствительность притупляется, ее надо восстанавливать без конца. Мечты дают лишь минутное наслаждение, которое сейчас же исчезает; оттого что он отказывался реализовать свои мечты, душа его оставалась пустой и праздной и он вновь впадал в свое ничтожество. Вечное самообожание под конец давило его. Только деятельный эгоизм дает удовлетворение. Чувственной эгоизм печален. Но туманные и податливые воображаемые страдания не могли бы одни создать истощение. Воображаемое, зависящее от нас не мучает нас так, как независящее от нас действительное. Хотя молодой человек и говорит про себя, что много перестрадал, и перечувствовал в воображении, тем не менее он сохраняет мягкость и наивность души, ибо он еще не сильно помят жизнью. Страдания, скорее выдуманные, чем пережитые, легко испаряются. Если, напротив того, нашим мучителем является действительность, то мы выходим из ее рук огрубелыми и страшно изменившимися. Шатобриан своей искренней и неизлечимой скукой обязан действительно тяжелым годам своей жизни, своей страстной мечтательности, недостатку веры и вдохновения, своему чувству абсолютного ничтожества жизни, о котором он много раз говорил и которое явилось cлeдcтвиeм отвращения к собственному эгоизму.

Альфред де Мюссе, после пылкого и страстного начала, выполнив бешеную программу сверхчеловеческих наслаждений, страдает скукою так рано, так глубоко и таким жалким образом, что нельзя оспаривать у него органического истощения. Прислушайтесь как он выкрикивает свою безрассудную ставку, этот чувственник и поэт-романтик:

«О посредственность! кто, вместо других благ
Приносит в это отвратительное место, называемое жизнью,
Только тебя, тот должен сказать: «все или
ничего»; иначе он будет жалкий трус!»

«Он слишком много требовал от вещей – говорит Тэп: он хотел разом жадно насладиться всей жизнью; он не взял ее, не испробовал, а сорвал как гроздь, надавил и скомкал ее и потому остался по прежнему алчущим». Начав юношескими взрывом песен и страстных рыданий в бессмертных стихах, он на этом и останавливается; его жизнь кончена; он ничего больше не знает кроме скуки. Это слово мелькает в его сочинении на каждой странице; его искалеченная душа кристаллизуется в этом таинственном термине, который он повторяет с такими удовольствием. Фантазио модулирует прелестные вариации на тему скука. — «Если бы я, хоть на час или на два, мог вылезти из своей шкуры! Если бы я, мог сделаться этими прохожими!… Я не смог бы сделать ни одного шага иначе, как по моими же вчерашними следами… О если бы, в аду был дьявол! Если бы только был ад! С каким удовольствием я пустили бы себе пулю в лоб, чтобы только пойти посмотреть все это! Что за ничтожная вещь человек! Даже не мочь выпрыгнуть из окна, не сломав себе ног! Целых десять лет надо играть на скрипке, что бы сделаться сносным музыкантом! Учиться для того, чтобы сделаться художником; учиться для того, чтобы сделаться конюхом; учиться, что бы сделать
яичницу»!…

Все это тонкая работа воображения, предоставленного самому себе; но что можно сделать с такой помощью против истощения? Тут нужна сила. Фантазия делает человека поэтом, она же создает произведения искусства; но обыденная жизнь требует особенных способностей. Жизнь подавляет мечтателей. Они берут верх над нею беспечностью или иронией. Мюссе же быль серьезен до трагичного. Он поставил все на одну карту, этой картой была любовь; и когда она изменила ему, то он стал искать забвения в бреде и предался наихудшим соблазнам скуки, что и погубило его:

В стакан, в котором я хочу потопить мои мучения,
Уроните лучше слезу сожаления…

Пессимизм Гюи де Мопассана чувствуется в его объективных произведениях. Мы узнаем об его ужасной скуке из его немногих признаний и по беспорядочности его беспокойной и как бы безумной жизни. Почему мы помещаем его в ряды истощенных? Здесь диагноз поставлен уже после совершившегося факта; время лучше всего другого открывает истину; трещина, обнаружившаяся в le Horla, стала понятной для всех лишь на другой день после катастрофы, когда автор потерял рассудок. Отношения физического и психического загадочны. Известно, что степень сумасшествия, которое приписывают Ж. Ж. Руссо, так и остается спорной. Мопассан, одаренный физической энергией больше, чем психической, долгое время предавался опьянению чувственности; это отразилось на мозгу его и заставило оставить веселую жизнь. Он обязан своим талантом сильной воле и страшному труду; он принадлежит к тем неистовым натурам, которые жаждут все перечувствовать и стремятся к абсолютному. Его подтачивала дурная наследственность; ему недоставало идеализма, который исправляет неприглядность жизни, создает увлекательные иллюзии; он рано погрузился в нравственный нигилизм и скуку. При всем том, он быль выше своего страдания, так как не дал ему перейти в свои произведения, а свое отчаяние побеждал трудом. Его пример настолько типичен, что его стоить запомнить: у многих артистов талант, требующий изнуряющего труда, часто встречается одновременно со скукой. Когда они тратят все свои творческие силы на то, чтобы творить, у них не остается сил для веселья и наслаждений. Вот выдержки из переписки, в которых проглядывает его тайна: «Милостивая Государыня… я Вам пишу потому что я невыносимо скучаю. Я ко всему отношусь равнодушно и провожу две трети своего времени в глубочайшей скуке… Нет под солнцем другого человека, который скучал бы больше меня. Мне кажется нет ничего такого, что стоило бы усилия, усталости. Я скучаю без отдыха, беспрестанно и безнадежно, потому что я ничего не желаю и ничего не жду… Почти все в жизни для меня безразлично: мужчины, женщины, события. Вот мое истинное proffession de foi, и я прибавлю, чему Вы не поверите, что я не больше дорожу собой, чем другими. Все состоит из фарса, скуки и убожества».

Мы лично имели случай обменяться несколькими письмами с Гюи де Мопассаном; мы находим в одном из них строки, составляющие как бы продолжение предыдущих выписок. «Я полумертв от усталости, от умственного недомогания и от нервной болезни. Все мне надоедает, и для меня сносны лишь те часы, когда я пишу. И, находясь в таком умственном и физическом состоянии, я право не знаю когда вернусь в Париж, жизнь в котором меня раздражает и возбуждает во мне лишь одно отвращение. Я чувствую себя хорошо только, когда я один, около моря или в горах». Закончим эту главу, напомнив изложенную в ней мысль. И умственное и физическое истощение, будет ли оно результатом определенного предрасположения или же следствием прожитых лет, является одной из основных и неустранимых причин скуки.

Об авторе

Натаров Илья

Натаров Илья

Родился 09 апреля 1980 года в городе Баку, в этом же году переехал в Запорожье.
В 2003 году закончил Запорожский Государственный Университет и получил диплом преподавателя немецкого языка и немецкой литературы.

Комментировать

Нажмите, чтобы комментировать