Yandex
Ведьмы в Средние века

Трансформация язычества с 300 по 700 гг.

Пляски у костра

В основе средневекового ведовства лежат вера в хтонических богов, народные предания и низкая магия: все три составляющие происходят из тех культур, от которых ведет свое происхождение западная цивилизация, а именно, из культуры древнего Ближнего Востока, особенно иудаизма, греко-римской культуры, раннехристианской традиции и кельто-германской культуры. Эти древнейшие элементы, легшие в основу ведовства, в процессе аккультурации трансформировались почти до неузнаваемости.

Христианство, выступившее в качестве синтезирующей силы, сведшее воедино христианско-иудейскую, греко-римскую и кельто-германскую культуры, в результате чего сформировалось новое общество, не было свободно от магических представлений своего времени, хотя официально оно отвергало магию и со временем превратилось в ее злейшего врага. Уже в самом Новом Завете наличествуют элементы магических представлений, например, рассказ об изгнании бесов, но наиболее явное выражение вера в магию находит в апокрифической традиции, вдохновленной гностицизмом: маленький Иисус представлен здесь как маг, он может превратить своих товарищей по играм в козлят или поразить их насмерть. Великий оппонент христианства язычник Цельс называл Иисуса колдуном. Симон маг с его псевдочудесами и фальшивой харизмой — это искаженное отражение Христа, как показывает Чарльз Уильяме в своем романе «Канун Дня всех святых». Магические элементы, содержавшиеся в гностицизме и народных поверьях, не могли ускользнуть от внимания христианских вождей: в IV веке они получают осуждение богословов и становятся объектом преследований христианских императоров. Если бы не старания последних, христианство неизбежно превратилось бы в очередной магический культ, которые были так популярны в то время.

Христианство избегло этой участи, усвоив многие представления магического мировоззрения, искоренить которое было невозможно, как ни стремилась к этому церковь. В более или менее измененном виде древние суеверья продолжали жить в сознании христиан, языческие и магические верования проникли в легенды о святых. Церковь проявляла недюжинную изобретательность в борьбе с язычеством, постепенно подминая его под себя, превращая античных богов в демонов, но тем самым способствовала развитию ведовства. Назначая языческих богов олицетворять злое начало, церковь оказывалась перед лицом массового поклонения ему. Отцы церкви вынуждены были обвинить язычников в служении Дьяволу. Литературные произведения эпохи средневековья буквально пронизаны верой в то, что многие люди поклоняются Сатане и его приспешникам.

Христианство вобрало в себя языческие поверья народов Средиземноморья. Затем, по мере продвижения на север в V—VIII вв., оно с легкостью впитало схожие элементы кельтского и германского язычества. Поскольку последние составили более поздние наслоения, средневековые ведовские практики и поверья были чаще выражены в терминологии североевропейских народов, нежели народов Средиземноморья. Но в целом средневековое ведовство, как и само средневековое общество, представляло синкретичное явление.

Из перешедших в христианскую Европу языческих богов, греко-римских или германо-кельтских, более живучими оказались хтонические божества. Культ подземных богов был более глубоким, тогда как поклонение небесным богам имело характер официально учрежденного культа и осуществлялось публично. Поэтому хтонические культы реже становились объектом церковных преследований, особенно в раннесредневековом обществе, существовавшем за счет земледелия и охоты. И наконец, для христиан оказалось легче демонизировать подземных богов, чем небесные божества; боги плодородия, связанные с землей, а через нее и с царством призраков и злых духов, почитались как в культуре Средиземноморья, так и в германо-кельтской культуре. Злые колдуньи древнего Рима, такие как Эрихто у Лукана и Канидия или Сагана у Горация, были тесно связаны с преисподней.

Во многих земледельческих ритуалах Средиземноморья обнаруживаются черты будущего ведовского культа, хотя доказать прямое родство между ними вряд ли возможно. Но очевидно, что дионисийские вакханалии, например, с их непристойностями, неистовыми плясками, пением и поеданием сырого мяса (в том числе человеческого, если верить легендам), с одной стороны, и шабаши ведьм, с другой, были порождены одним и тем же желанием ритуального освобождения. Тема ритуального освобождения, хотя и в несколько иных формах, перешла в Средние века; она представлена, например, в Празднике дураков, который очень похож на римские сатурналии.

В средневековом ведовстве наиболее важным элементом, заимствованным из языческой культуры Средиземноморья, был культ Дианы. Богиня Диана, в греческой мифологии Артемида, была необыкновенно шизофреничным божеством. Нам она известна прежде всего как дева-охотница, богиня луны, холодная и бледная девственница, которая превращает любовников в животных и затем убивает их. Но, вспоминая встречу ап. Павла с Дианой Эфесской, многогрудой богиней Малой Азии, мы должны признать, что девственность не всегда была по душе Диане. Эта дева-охотница считалась также покровительницей животных (а иногда даже сама принимала звериное обличье — эта архетипическая идентификация ярко описана в произведении Лоуренса «Лиса», и обеспечивала их плодовитость. Именно благосклонное отношение к деторождению сделало Диану богиней луны; известно, что первая и последняя четверть луны — это время прироста, размножения, а рога полумесяца символизируют (помимо всего прочего) то необъяснимое взаимное влечение, которое просыпается у животных в данной фазе луны; кроме того, луна связывалась с менструациями у женщин, и поэтому Диана обеспечивала также женскую плодовитость. Как и Луцина, она была покровительницей рожениц.

Будучи одновременно богиней неба и земли, Диана в силу своих хтонических черт постепенно стала ассоциироваться с преисподней, в результате чего ее стали отождествлять с трехликой Гекатой — мертвенно-бледной богиней ада, плодородия и смерти, которая была покровительницей злой магии и разного рода превращений, а также матерью ламий. Гекате поклонялись на перекрестках дорог: ее три лица символизировали власть над небом, землей и преисподней. В раннесредневековье и даже в XVI веке в Италии эта мрачная Диана плодородия нередко выступает в роли предводительницы ведьм; ее последователи собирались в ночь со вторника на среду и устраивали буйное пиршество в ее честь, чтобы обеспечить плодородие своих полей. Они оставляли пищу и питье для ночных духов; известно также, что они могли покидать свои тела и их души путешествовали по воздуху. Те же черты можно обнаружить в некоторых германских и кельтских культах — сюда фигура Дианы была введена, скорее всего, образованными людьми, хорошо знакомыми с античной литературой.

Эти скандинавские культы, связанные с флорой и охотой, наложили самый яркий отпечаток на ведовство. Валькирии меняли свое обличье, вылетали по ночам и собирались на горе, где происходили пиршества, напоминавшие шабаш. И бог Один, и богиня Фрея, по ночам выезжавшая верхом на борове на охоту, тоже могли менять свое обличье. «На последних стадиях развития ведовства мы обнаруживаем в нем отчетливые признаки жертвоприношений и мира духов древних германцев»,— писал Гримм, и это наблюдение было предвосхищено раннехристианским римским законом, приравнявшим германских богов плодородия к демонам.

Из германских традиций наибольшее влияние на ведовство оказала идея дикой охоты. Процессия существ под предводительством какого-нибудь духа проносилась по окрестностям, убивая, разоряя и пожирая все на своем пути. Имя и сущность предводителя охоты варьировались в зависимости от местности — иногда это было божество, имевшее отношение к флоре, а иногда — связанное с охотой. Но почти всегда это было божество женского рода, по имени Перхта или Хульда. На латинский язык эти имена обычно переводились как Диана, но довольно часто встречается и такая любопытная вариация, как Иродиада. Прослеживая происхождение последнего имени, мы не можем ограничиться указанием на то, что кровожадная сестра Ирода представляла для христианских авторов готовый образ злодейки,— они вполне могли использовать другую фигуру. Выбор этого имени, скорее всего, продиктован тем обстоятельством, что предводительница «дикой охоты» часто носила имя, начинавшееся с Бер- или Гер-, например, Берта. [Мы особо останавливаемся на этом вопросе, потому что слишком много вариаций представлено в ранних сообщениях о ведовстве. В южной Германии предводительницу буйной охоты обычно именовали Перхтой или Бертой; поскольку ее называли «светлой» и поскольку она была охотницей и во многом напоминала Дйану, можно предположить, что летописцы и богословы часто переводили ее имя, используя имя римской богини. В центральной Германии эта богиня была скорее связана с земледелием, чем с охотой, и носила имя Хольт, Холла или Хульда. Около 1100 г. появляется имя Фарайлдиды, наверняка происходившее от смешения фрау Хильды со св. Фарайлдидом, не имевшим никакого отношения к культу плодородия. Упоминаются также имена Фаста, Селга, Селда и Венера (последнее — еще один пример античного доктринерства). Во французских источниках встречаются имена Абундия и Сатия, звучание которых подтверждает связь с культом плодородия, а в Италии были распространены имена Бефана, Бефания и Эпифания (см. также «Безезия», Du Cange, I, 647), происходящие, вероятно, из древних новогодних обрядов, совпадавших по времени с христианским праздником крещения. Исландские саги, сохранившие многие черты древних германских легенд, говорят об оборотничестве, о езде верхом на животных, крыше и даже под Новый год на метле. См. Walter Jaide, Wesen und Herkunft des mittelalterlichen Hexenwahns im Lichte der sagaforschung (Лейпциг, 1936).]

Имена, начинавшиеся с Гер-, чаще принадлежали существам мужского рода, природа которых еще более загадочна. [Встречаются такие вариации, как Герн-охотник, Герлехин (отсюда Герлекин, Арлекин, Геллекин, Гилликин), Герла, Берхтольд, Бертольд, Берндитрих и другие; но упоминаются также Гакель, Один и Водан. Тех, кто следовал за этими предводителями в буйной охоте, называли sauvages, selvaggi, selvatici и homines selvatici (дикие люди, дикари).] Эти существа, первоначально — духи плодородия, были известны в Средние века как «дикие люди» или «лешие». Вера в их существование была достаточно глубока, и поэтому они фигурируют во многих легендах, рассказах и художественных изображениях. Образ дикаря, грубый и чувственный, был точной проекцией подавленных либидных импульсов средневекового человека. Его двойник дикая женщина, известная как убийца, кровопийца и пожирательница детей и реже как похотливая нимфа, послужила прототипом ведьмы.

Этим существам — богам, духам, демонам — предстояло пережить постепенное превращение в ведьму, которая будет человеческим существом. Даже их последователи в дикой охоте поначалу считались духами. Как тени покойников, они часто сопровождали похоронные процессии, и этот мотив присутствует в средневековой литературе. В период раннего средневековья время от времени озвучивалась идея, что в буйной кавалькаде следуют вовсе не духи, а люди, и преимущественно женщины. Данный факт, как и многие другие, убеждает нас в том, что история возникновения ведовских поверий — это история постепенного очеловечивания демонических сил.

Ни один из языческих пережитков не может сравниться по своей притягательной силе и длительности существования с древними праздниками. Праздники в большинстве своем были привязаны к сезонным событиям и явлениям, таким как зимнее сокращение дневного времени и его весеннее увеличение, выращивание и уборка урожая или сезонные изменения численности дичи 5 . Тот факт, что будущие ведьмы выбрали для своих празднеств дни христианских праздников, а именно 1 ноября, 1 февраля, 1 мая и 1 августа, вызван не столько желанием спародировать христианство, сколько тем обстоятельством, что христианские праздники выпадали на те же самые дни, в которые проводились древние языческие праздники. Если принять первую точку зрения, то тогда непонятно, почему ведьмы подвергли осмеянию День поминовения всех усопших, не говоря уже о дне памяти святой Вальпургии и о празднике обрезания, но оставили без внимания праздник Пасхи или любой другой из многочисленных праздников христианского календаря. С 1 ноября по 1 февраля язычники совершали ритуальные действа, направленные на восстановление силы солнца. Задолго до того, как возник Хэллоуин, канун Дня всех святых, 31 октября отмечалось как канун зимы: в этот день разжигали nod-fyr («огонь, добытый трением»), который символизировал надежду на возвращение света после наступающей зимней мглы. Светским аналогом этого древнего праздника огня является День сжигания чучела Гая Фокса. В период между Рождеством и Крещением в Средние века во многих странах справляли Праздник дураков, в котором ритуальный возврат к хаосу принимал форму разнузданного веселья; это был, по существу, праздник зимнего солнцестояния, символизировавший начало нового года, а вместе с ним и начало новой жизни. Та же идея вселенского обновления была заключена в римских сатурналиях, проходивших 17—24 декабря; 25 декабря считается днем рождения Митры, а 6 января был днем рождения Осириса — в дальнейшем стал христианским праздником Крещения. В начале Средних веков в северной Европе 1 января исполнялись ритуалы, характерные для периода палеолита, призванные обеспечить сохранение или прирост дичи в лесах и успешную охоту в наступающем году; их исполнение требовало ношения шкур, рогов и масок животных. Другой древний праздник огня, отмечавшийся 1 февраля, был трансформирован в христианский праздник Сретенья. 30 апреля, которому выпало стать кануном дня святой Вальпургии, безобидной англо-саксонской миссионерки в Германии в VIII в., более значим как канун праздника весны; римляне отмечали его (с 28 апреля по 3 мая) как праздник плодородия (флоралии), посвященный богине Флоре, тогда как на севере его встречали обрядами возрождения, в которых присутствовали майское дерево и «зеленый человек». 23 июня, которому случилось стать кануном праздника Иоанна Крестителя, отмечался язычниками как праздник летнего солнцестояния; в этот день огненные ритуалы и обряды плодородия достигали апогея, символизируя победу солнца и бурный рост растений.

Эти праздники важны потому, что они восславляли богов иного рода, чем Христос или Иегова. Исходя из этого, Рунберг приходит к выводу, что «шабаш ведьм можно понимать как эзотерическую разновидность языческих обрядов плодородия, сохранявшихся в Западной Европе на протяжении веков после официального утверждения христианства». Однако историк может принять это заявление о прямом происхождении ведовства из культа плодородия только с известными оговорками. Прежде всего у нас нет данных, которые связывали бы шабаш ведьм с определенными днями календаря, что делает невозможным подтверждение календарной преемственности идеи шабаша в Средние века и XVI—XVII вв. Тот «факт», что некоторые из более поздних ведовских ритуалов осуществлялись в дни сезонных праздников, возможно, был порожден, как и фигура Дианы в обрядах североевропейских народов, воображением педантов. С другой стороны, некоторые языческие праздники, например, праздник дураков, или проводившиеся первого января охотничьи маскарады, как и еженедельные кутежи по вторникам, в день, посвященный Юпитеру, действительно сохранялись на протяжении Средних веков и заключали в себе определенные элементы, позже перешедшие в ведовской культ, а именно — танцы, эротизм, пиршества, маски животных и фигур ритуального короля, возглавляющего празднество. Праздники плодородия при всей своей важности были не единственной составляющей ведовства.

Наряду с ритуалами плодородия и фигурами хтонических божеств у истоков ведовства лежало множество неопределеннных и постоянно меняющихся народных традиций. Как утверждает Хэйланд Хэнд, мнимые козни ведьм были первоначально прерогативой иных существ; неизвестные ночные духи в бытовом воображении народа в период позднего средневековья приобрели человеческие черты и трансформировались в образ ведьмы.

Важнейшими фольклорными элементами ведовства явились разного рода духи, а также идея оборотничества и полетов. Малые демоны, которые в период позднего средневековья превратились в близких родственников ведьм, первоначально были представлены в народной традициии гномами, троллями, феями, эльфами, кобольдами и духами плодородия, носившими название «зеленые люди», — все эти существа могли быть как забавными, так и страшными. Гномы были духами тьмы и подземелья и нередко приравнивались к призракам или иным злым духам. Эльфы первоначально считались духами света и добра. Толкиен в своем «Властелине колец» вернул верховным эльфам их исходный статус, но в Средние века их обычно путали с низшими по рангу и более вредными духами, такими как шотландские домовые. Можно предположить, что Робин Гуд был «зеленым человеком» и что его капюшон — вовсе не деталь одежды, а бычья голова или часть оной. Кобольды, по поверью, были хранителями домашнего благополучия; считалось, что если регулярно оставлять для них пищу и питье, они будут помогать домочадцам в домашних делах, но если отказать им в этом, то они рассердятся и начнут творить пакости. В этом кобольды были схожи с bonae mulieres (добрые духи-женщины), которые тоже требовали еду и питье в обмен на свое покровительство. Такого рода духи квалифицировались Церковью как малые демоны; люди, хотя и подсмеивались над ними и даже искали способы перехитрить их, не сомневались в их силе. За ними закрепилось немало забавных и уничижительных прозвищ, такие как Хайннекин, Румпельштильцхен, Хосибат или Робин-весельчак, и они сохранили эти имена даже тогда, когда их стали связывать с ведьмами.

Все эти демоны обладали способностью к оборотничеству. Они могли оборачиваться в животных, превращаться в лилипутов или невидимок. В конце Средних веков они начинают выступать в образе ведьмы или ее личных духов. Часто ведьма и демон представляли суть одно и то же; во многих легендах рассказывается о том, как люди, ранив или убив ночью какое-нибудь свирепое животное, утром находили вместо него окровавленное тело женщины. Эти трансформации превосходно вписываются в общую систему миросозерцания, признающего наряду с материальным миром существование иного, но столь же реального, мира духов, где человек и зверь — или Бог и хлеб — могут иметь одну и ту же сущность.

Излюбленным развлечением этих зловредных существ были ночные полеты с последующими буйными пиршествами, безобразиями и богохульством. Они носились по ночам в образе духов, как валькирии или ламии, или же в виде животных, как оборотни, вампиры или стриги; они перемещались верхом на животных или каких-нибудь предметах, вроде изгороди, палки или метлы. Существует несколько рационалистических толкований полетов ведьм. По предположению Хансена, идея о дальних перелетах ведьм связана с убеждением, что ведьмы таким образом пытались оградить от обвинений в ведовстве живших поблизости друзей. Роббинс предполагает, что идея телесных путешествий по воздуху есть неизбежное следствие судейского мошенничества: если свидетель защиты заявлял, что в ту самую ночь, когда обвиняемая якобы участвовала в шабаше в Аррасе, он своими глазами видел ее в Валенсии, то инквизиция вместо того, чтобы усомниться в справедливости своих обвинений, заявляла, что обвиняемая побывала и там, и там, совершив перелет из одного места в другое. Некоторые историки медицины считают, что ведьмы могли вызывать у себя ощущение полета, натираясь мазью, приготовленной из аконита и паслена. Содержащиеся в аконите вещества блокируют деятельность сердечно-сосудистой системы и вызывают сенсорные полупараличи, а паслен оказывает галлюциногенное и возбуждающее действие и иногда вызывает потерю сознания. Эти теории, возможно, объясняют, почему идея полета оказалась столь живучей, но вряд ли проливают свет на ее происхождение. А между тем она уходит корнями в древние традиции ближневосточных народов, эллинов и германцев. Вместе с народными преданиями она перешла в Средние века, подкрепленная христианской идеей о демонах, низринутых с небес и носящихся в воздухе до судного дня (Еф. 2:2).

Некоторые из древних элементов, вошедших в ведовство, в представлении самих язычников имели магический, а не религиозный характер. Магия иудеев, берущая начало в вавилонских и персидских источниках, гораздо чаще была связана с прорицательством, нежели зловредительством, но вызывала единодушное осуждение религиозных лидеров. В тех стихах Ветхого Завета, в которых говорится о магии или «колдовстве», в действительности речь идет о прорицательстве. Аэндорская волшебница на самом деле была провидицей, а в стихе Исхода 22:18, который инквизиторы использовали в своих ужасных целях и который у короля Иакова звучал как «Да не потерпи ты, чтобы ведьма жила», слово «ведьма» в оригинале представлено древнееврейским словом «касаф», имеющем гораздо больше смысловых ассоциаций с пророчеством и прорицательством, нежели с ведовством в более позднем понимании этого слова. Кудесники, упоминающиеся в Новом Завете,— Симон-маг, например,— это те же прорицатели.

Большим разнообразием отличались традиции греко-римской и кельто-германской магии. Наряду с прорицательством здесь они включали в себя идею оборотничества [Отождествление людей или богов с животными представляет один из самых распространенных элементов религии и мифа. Родственное явление — тотемизм, когда члены одной социальной группы отождествляют себя с определенным животным. Многие боги древних египтян, греков и римлян, как и божества кельтов и германцев, имели звериную наружность, воплощая в себе идею о том, что некто, при всей своей схожести с животным, на самом деле может быть человеком или богом. Хотя образ получеловека-полузверя довольно распространен в мифах, Гарри Левин в своей книге «Ворота рога» (New York, 1963) демонстрирует разницу между двумя типами животных — могучими, дикими и священными, как лев или волк, с одной стороны, и прирученными, слабыми животными, такими как кошка или жаба, с другой. Ведьмы повелевали слабыми, домашними духами, которые выступали в облике домашних животных, но для умножения своей силы предпочитали оборачиваться в волков или других свирепых зверей. Отсюда происходит представление об оборотне (werewolf). Werewolf означает буквально «человек-волк» (от англо-саксонского wer — «человек»). Это понятие вышло скорее из тевтонской, нежели средиземноморской традиции; латинское gerulfus происходит от werwolf. Современное французское loup-garou — это плеоназм, буквально означающий «волк-человек-волк». ] и порчи погоды; магические средства использовались для предотвращения и насылания болезней и любовной ворожбы. Именно такого рода магия обеспечила средневековое ведовство традицией заклинания, основанной на вере в возможность вызова духа посредством произнесения его имени. У Горация ведьмы взывают к Ночи и Диане. А вот как Вергилий описывает страдания Дидоны, скорбящей по Энею:

Тег centum tonat ore deos, Erebumque Chaosque
Terge minamque Hecaten,tria virgins ora Dianae.

Римское право игнорировало магию, если только она не влекла за собой учинение ущерба людям или имуществу. В последнем случае магия квалифицировалась как преступление, и маг, как всякий преступник, подлежал наказанию; такое отношение к магии сохранялось и в период раннего средневековья.

В 300—700 гг. н. э. происходит концентрация и синтез классических германо-кельтских и раннехристианских элементов ведовства, что порождает первый поток ведовских поверий, который в грядущем столетии существенно расширится и наберет силу под влиянием реформистской ереси и других элементов созревающего средневекового общества. Нас интересуют далеко не все магические и языческие культы и практики, перешедшие в средневековье, а только те, которые способствовали развитию ведовства.

В IV—V вв. языческие традиции были все еще живы в странах Средиземноморья и господствовали на севере Европы. Постановления соборов и богословские сочинения того времени осуждали любые формы идолопоклонства, включая жертвоприношения прежним богам, поклонение деревьям, скалам и источникам, использование амулетов и других оберегов. Тогда церковь еще не ставила во главу угла борьбу с магией и ведовством; в центре ее внимания была проблема самоорганизации, и ее усилия были направлены прежде всего на уточнение основных положений церковной догматики и подавление ереси. Только с конца V в., когда перед церковью встала проблема обращения североевропейских народов в христианство, она направила свои усилия на борьбу с магией и суевериями. Старания церковников были подкреплены двумя тенденциями, наметившимися в VI в. и достигшими кульминации в XVI в., а именно, постепенным смешением светского законодательства с каноническими церковными началами и приравниванием малефиция (зловредного деяния мага) — первоначально чисто светского преступления — к греху идолопоклонства и вероотступничества.

К V в. материализуются лишь отдельные элементы классического ведовства. Отношение раннего средневековья к этим верованиям было амбивалентным. В народном сознании бытовало классическое представление о летающих по ночам кровопийцах-стригах, но прошедший в середине V в. ирландский синод осудил эти представления как противные христианству. Столь же сильна была древняя идея оборотничества: согласно легенде, коварный дьявол обернулся в ангела света, чтобы обмануть Симеона-столпника. То была трансформация сверхъестественного существа, но веру в возможность превращения человека в животное питали не только античные легенды о Цирцее и «Золотой осел» Апулея, но и обряды, связанные с январскими календами, когда люди надевали шкуры, рога и маски животных, чтобы обеспечить изобилие дичи и успешную охоту в наступающем году.

Блаженный Августин, оказавший огромное влияние на развитие христианской мысли, был убежден в силе магии, которая, как он заявлял, может осуществляться только при помощи демонов; последние, будучи низвергнуты с небес, рыщут в воздухе, питая зависть к Богу и насылая погибель на людей. Августин утверждал, что демоны, будучи духами, могут принимать разные обличья, тогда как человек лишен этой возможности и даже вмешательство демонов не поможет ему изменить свое обличье. Бог не пожаловал демонам способности менять облик вещей и людей, но позволяет им смущать, вводить в заблуждение человеческий разум, и такого рода заблуждением можно считать оборотничество.

Языческие пиршества с их сексуальными вольностями, чревоугодием и обильными возлияниями описаны в V в. Максимом Турским и Северианом; оба автора указывают, что по крайней мере некоторые из этих пиршеств проходили под знаком поклонения богине Диане. Идея договора человека с дьволом, которая станет центральной в классическом определении ведовства, еще не проникла в народное сознание и магические ритуалы. Она зародилась в умах богословов; один из пассажей трактата Блаженного Августина «О христианском учении» заложил основы для идеи договора, которая в XII в. «Декретом» Грациана будет введена в каноническое право.

VI в. был веком продолжения христианских гонений на язычество, особенно во вновь образованных королевствах франков, бургундов, вестготов и лангобардов, где правили германцы, принявшие христианство позже покоренных ими латинских народов и еще не успевшие проникнуться его идеями. Среди документов того периода, проливающих свет на историю ведовства, можно назвать «Историю франков» Григория Турского и жития некоторых святых, но наиболее значимыми источниками являются послания пап и епископов, обеспокоенных устойчивостью языческих пережитков, постановления священных соборов и законы новых германских королевств.

В этих законах налицо сращение традиционно германского обычного права с систематизированным римским правом, произошедшее под влиянием христианской морали и в контексте истории ведовства, представлявшее собой не что иное, как сращение греха идолопоклонства и светского преступления. Языческим обычаям и обрядам противостояла самая могущественная сила того времени — христианские короли германцев, за которыми стояли Кодекс Феодосия, авторитет отцов церкви, Новый Завет и Ветхий Завет. К VI в. в христианизированных германских владениях почти не оставалось организованных форм язычества (иначе обстояло дело в еще не принявших христианство англо-саксонских королевствах, германской Саксонии и Баварии.) Однако древние обычаи и обряды, лишь слегка завуалированные христианством, продолжали жить, а в некоторых местах люди открыто поклонялись идолам. Из всех ритуалов, связанных с почитанием прежних богов, наибольшее неприятие у образованных христиан вызывали жертвенное убиение животных и ритуальное поедание священной пищи (idolothytes); они напоминали о временах страшных гонений на христиан, когда императоры-язычники заставляли христиан под угрозой смерти есть мясо принесенных в жертву животных. Преследующие жертвоприношения законы VI в. свидетельствуют о том, что церковь добилась успеха в деле превращения языческих божеств в демонов; хотя в некоторых обвинениях речь идет о принесении жертв богам или духам, в других эти духи именуются демонами. Эта трансформация наиболее отчетливо видна в Lex romana Visigotharum (Римский закон вестготов), или Breviarium (Бревиарий), вестготского короля Алариха II, который в 506 году адаптировал Кодекс Феодосия к нуждам своего народа. После тщательной переработки норм Кодекса, запрещающих жертоприношения, последние стали связываться с демонами. Поскольку языческий ритуал жертвоприношения был распространен в VI веке и в Испании, и на территориях, населенных галлами, это изменение имело вполне конкретное значение.

Наряду с отдельными обрядами жертвоприношения продолжали жить и языческие праздники. Наиболее важную роль в формировании образа ведьмы сыграли ритуалы плодородия, связанные с поклонением Диане или Гекате, прадничные вторники, позже ставшие излюбленным днем ведьмовских собраний, и охотничьи праздники, отмечавшиеся первого января. Тот факт, что для некоторых охотничий праздник был не просто ритуальным маскарадом, а означал реальную возможность превращения человека в животное, явствует из обличительного высказывания Цезария: «И какой разумный человек поверит в то, что некоторые люди, пребывая в здравом уме, желают превратиться в оленя или иного дикого зверя?». Постановления синодов и высказывания Цезария свидетельствуют также о характерном для новогодних праздников обычае трансвестизма, когда мужчины надевали женское платье,— этот маскарад, вероятно, происходит из какого-нибудь культа плодородия. Оргиастические пиршества, сопровождавшиеся пением, танцами и сексуальными играми, являлись одновременно продолжением древних вакханалий и предтечей ведьмовского шабаша.

В VI веке обозначиваются и другие компоненты грядущего образа ведьмы. Иордан в своей «Истории готтов» приводит легенду, которая повторялась многими в Средние века и согласно которой гунны появились на свет от половой связи между женщинами и инкубами. Инкубы, — похотливые ангелы, вступавшие в половые сношения с женщинами,— фигурируют во многих сочинениях святых отцов; сама же идея инкубов берет начало из многочисленных греческих, римских и иудейских (после вавилонского пленения) легенд, рассказывающих о половых сношениях людей с духами. Германское законодательство VI—VII веков отделяет стриг и ламий — этих пришедших из древности ночных духов-кровопийцев — от зловредителей (малефиков) и собирателей трав; данный факт показывает, что колдуны редко ассоциировались со злыми духами. Это справедливо, в частности, для Испании, где ламий не только не считали человеческими существами, но отождествляли с нимфами и даже с Минервой. Однако эта грань постепенно начинает стираться. Германская хагазусса (hagazussa), которая была человеческим существом, в переводах иногда выступает как «ламия», а некоторые законы ставят стрий и стриг в один ряд с порочными женщинами, например, с проститутками.

В Салическом законе уже ощутим намек на идею полета: здесь понятие «стрига» истолковывается как fara («находящаяся в движении»). В результате ассоциации с кровопийцами-стригами ведьмам стали приписывать каннибализм. Позже каннибализм станет одним из важнейших элементов ведовства. За поедание человека в Салическом законе был устанавлен штраф в размере двухсот шиллингов, явно не соразмерный с тяжестью преступления. Штрафом наказывались также мужчины, доставившие котел к месту пиршества ведьм.

И наконец, последней лептой, внесенной шестым столетием в общую копилку ведовства, была греческая легенда о договоре Феофила с Дьволом. Эта легенда окажет влияние на западноевропейскую идею ведовства лишь спустя два столетия, когда будет переведена на латинский язык, но она показывает, что идея договора присутствовала как в народной, так и в богословской традиции раннего средневековья.

Седьмой век оставил мало документов о ведовстве, как, впрочем, и о других явлениях. Особенно малочисленны документальные источники северной Европы. Англо-саксонские королевства все еще находились в процессе формирования, а государство и церковь Меровингов переживали серьезные неурядицы и пребывали в состоянии упадка — эта тенденция будет сломлена только в начале VIII в. Неблагополучие царило и в южной части Европы. Италия до сих пор не оправилась от последствий разрушительных войн между византийцами и лангобардами, а папство еще не обрело былой самостоятельности и зависело от сидевшего в Константинополе императора. Поэтому наиболее активной в плане светского и церковного законотворчества оказалась Испания, где расцвет переживало вестготское королевство,— оно падет в 711—713 гг. в результате нашествия арабских завоевателей.

Скудость документальных источников того времени отчасти компенсируется дошедшими до нас Покаянными книгами (Penitential Books: церковные уложения о наказаниях). Появившись сначала в Ирландии, они стремительно набирают влияние и вскоре в той или иной форме распространяются по всей Европе. В этих книгах, содержащих подробный перечень грехов и устанавливающих наказание за каждый, как и в светском законодательстве, колдовство, как правило, упоминается в связи с малефицием: колдуна обвиняют не столько в сношениях с демонами, сколько в причинении физического вреда человеку или имуществу. В целом можно сказать, что языческие пережитки по-прежнему остаются в центре внимания церкви и что процесс трансформации старых богов и духов в демонов еще не завершен.

Поэтому осуждение обрядов, имеющих отношение к ведовству, обычно принимает форму обвинений в идолопоклонстве, которое нередко отождествляется с почитанием демонов. Так например, Уложение Колумбана (Penitential of Columban), ок. 600 г., запрещает празднества у языческих святынь, причащение у престола демонов и почитание демонов. Поклонение Диане и близким ей хтоническим божествам, по всей видимости, действительно имело особое значение в жизни людей того времени, но источники не содержат упоминаний о существовании каких-либо ритуалов, связанных с почитанием мюрреистской Дианы. Немаловажную роль в развитии ведовства сыграл двенадцатый собор в Толедо (9—25 января 681 г.), который утвердил законы вестготского короля Эрвиха, преследовавшие магов и евреев. Впервые о магах и евреях заговорили в одной связи, хотя и не отождествляя их полностью. Вполне возможно, что из осуждения еврейского шабата берет на­чало тенденция, характерная для позднего средневековья и выражающаяся в том, что собрания ведьм стали именоваться «шабашами» и «синагогами».

Опять же в контексте борьбы с идолопоклонством трактуются такие языческие пережитки, как заклинания и жертвоприношения,— теперь они рассматриваются почти исключительно как форма общения с демонами. Большинство обвинительных формул, содержащихся в уложениях, законах и постановлениях соборов этого времени, заимствованы из прежних законов, в частности из Бревиария (Breviarium), что не позволяет говорить о существовании широкораспространенного культа демонов в то время. Осуждение церкви вызывают праздники плодородия и языческие оргии, особенно первоянварские празднества пастухов и охотников. Проповедь VII века, приписываемая святому Эли (St. Eli), рассматривает праздник Иоанна Крестителя (позже традиционный праздник ведьм) с его танцами, прыжками и дьявольскими песнопениями.

В VII в. зазвучали сомнения в существовании стриг и ламий; деяния, прежде приписываемые духам, теперь, когда их стали связывать с человеком, казались невероятными. Partus Alamannorum (Пакт аламанов) (613—623 гг.) устанавливает наказание штрафом за напрасное обвинение человека в ведовстве; особый интерес представляет запрет на чинение самосуда над мнимыми преступниками, являющийся, по сути, первым указанием на жестокие народные расправы с ведьмами. Эдикт короля Ротара (643 г.) запрещает сжигать женщин по обвинению в каннибализме, ссылаясь на невозможность такого рода преступления. Но Исидор Севильский и здесь продемонстрировал свою доверчивость. Для него ламии и ларвы (larvae), похищающие детей и сожительствующие с дьяволом, были реальностью. Именно ему принадлежит первое упоминание в литературе об «обществе», однако контекст его рассуждений не оставляет сомнений в том, что речь идет не о ведовском культе, а о сношениях между демонами и людьми.

Процесс синтеза германо-кельтских традиций и культуры Средиземноморья, давший начало новой средневековой цивилизации, не был завершен с окончанием VII в., а разрозненные представления о ведовстве еще не сложились в единую концепцию ведовства. Тем не менее образ ведьмы начинал приобретать смутные очертания. Уже было ясно, что ведьма — скорее человеческое существо, нежели дух, и скорее женщина, чем мужчина. В бытовавших в то время историях ведьмы посредством заклинаний вызывали духов, иногда вступали с ними в плотские сношения, совершали жервоприношения духам и, оборачиваясь с их помощью в разных зверей, пожирали человеческую плоть и пили человеческую кровь. Было известно также, что ведьмы устраивают ночные праздники и оргии в честь подземных духов и божеств, обычно в честь Дианы или Гекаты. Наметилось изменение юридического статуса ведовства: оно постепенно утрачивает черты светского преступления, зловредного колдовского деяния и приобретает характер сверхъестественного греха. Пока не связанная с образом ведьмы, но уже вполне оформившаяся, на заднем плане проступает идея договора, которая впоследствии позволит теологам и инквизиторам отождествить ведовство с ересью и рассматривать его как церковное преступление. С начала VIII в. идея ведовства будет развиваться под неуклонно нарастающим влиянием народных ересей.

Об авторе

Натаров Илья

Натаров Илья

Родился 09 апреля 1980 года в городе Баку, в этом же году переехал в Запорожье.
В 2003 году закончил Запорожский Государственный Университет и получил диплом преподавателя немецкого языка и немецкой литературы.

Комментировать

Нажмите, чтобы комментировать