Yandex
Ведьмы в Средние века

Ведовство и средневековое мировоззрение

средневековый город

Невозможно приблизиться к пониманию средневекового феномена ведьм, объясняя его только человеческим безумием, ибо далеко не все ведьмы отличались психологической неуравновешенностью или страдали душевными заболеваниями. Безоговорочная вера в сверхъестественные явления, одинаково свойственная и пресловутым ведьмам и преследовавшим их инквизиторам, сегодня, в эпоху победы материалистической философии, кажется безумием, но она ни в коей мере не может считаться свидетельством такового, если речь идет о средневековом обществе, где эта вера составляла саму основу мировоззрения. Антрополог Алан К. Элмс, изучавший праворадикальные политические настроения жителей Далласа, показал, что очевидная бредовость той или иной идеи не обязательно свидетельствует о безумии человека — даже совершенно здоровый в психическом отношении индивидуум может разделять абсолютно бредовые взгляды, если их разделяет все общество или его ближайшее окружение. Конечно, можно предположить, что охота на ведьм была по крайней мере инициирована безумцами, но даже такое предположение представляется некорректным — не только в силу относительности понятия безумия, но и потому, что в нем игнорируется тот факт, что ведовство возникло в рамках общепринятой и внутренне согласованной системы магического миропонимания и развивалось в контексте средневекового христианства. Даже если конкретная ведьма или ее преследователь страдали сумасшествием, форма, в которую выплеснулось их сумасшествие, в огромной степени определялась социальной средой. Сегодня многим психотикам кажется, что они роботы; ясно, что подобные идеи были невозможны в Средние века. С другой стороны, человек, вынужденный существовать в мире, населенном самыми разными духами, в том числе и злыми, легко мог вообразить себя ведьмой. Ведовство питалось индивидуальными психологическими нарушениями, но, по сути, представляло собой социальный феномен.

Средневековые представления о ведьмах были порождением общественной психологии, сложившейся под влиянием христианско-феодальной мифологии. Стихия народного сознания, в котором господствовали мифологические образы и ассоциативные процессы, была маловосприимчива к сложным философским умопостроениям или тщательно выписанным нормам канонического права. Вездесущность злых духов подтверждали и дохристианская мифология, и Библия, и святые отцы, и даже философы. Никто не сомневался в существовании ада, где черти жарят на кострах грешников, и мало кто оспаривал веру в одержимость бесами — ведь сам Христос и апостолы изгоняли дьявола из одержимых. Как указывают Эстеррайх и другие авторы, во многих, а то и в большинстве случаев одержимости, имевших место в Средние века, невозможно вести речь о шарлатанстве: и сами одержимые, и наблюдатели были твердо убеждены в дьявольском присутствии. В обществе, где мир духов был такой же, если не большей, реальностью, как мир вещественный, материальный, напряжение и враждебность естественным образом принимали спиритуальную окраску. Именно этим объясняется огромная эмоциональная привлекательность ереси. Но если еретики заявляли, что они-то и есть продолжатели истинно христианского учения, извращенного ортодоксами, то жрецы ведовского культа всецело отвергали христианство и откровенно поклонялись Врагу Христа. Иначе говоря, ведовство являло собой самую мощную форму социального протеста, выраженного в религиозных терминах. Даже неверные — иудеи и мусульмане — несли меньшую угрозу христианству, чем ведьмы. Эта социально-религиозная напряженность в спиритуально настроенном обществе породила иррациональный страх перед ведьмами и ведовством.

Средневековое христианство представляло собой достаточно динамичную и открытую религиозную систему. На заре средневековья христианство вобрало в себя многие элементы язычества и колдовства, они легко обнаруживаются в культе святых и в христианских праздниках. Позже, в XIV-XV веках, христианство ассимилировало отдельные аспекты мистицизма и иных пророческих движений. Поскольку наиболее популярные ереси средневековья несли в себе многие положения ортодоксальной доктрины, хотя и сильно утрированные, мы не можем исключить факта взаимопроникновения идей. Однако ведовство, являясь порождением христианства, одновременно являло собой его абсолютнейшую антитезу.

Ведьмы вселяли ужас в людей, и этот ужас, в свою очередь, укреплял убежденность ведьм в своих магических способностях,— вот он, психологический феномен интроекции, блестяще проиллюстрированный в датском фильме Vredens Dag («День гнева»), в основу которого положены реальные события, имевшие место в Бергене XVII в. В какой-то степени будет справедливо сказать, что ведьмы делали именно то, чего от них ждали, и делали это в силу существовавших ожиданий. Однако я хотел бы сразу же предостеречь от чрезмерно упрощенного и ошибочного толкования данного утверждения, породившего мнение, что ведовство произвела инквизиция. Возьмем хотя бы Англию — несмотря на то, что здесь не было инквизиции и пытки применялись очень редко, подсудимые сознавались в ведовских преступлениях. Люди признавали себя виновными в ведовстве не только и не столько по принуждению, сколько в силу самовнушения. Парриндер показал, что различные ведовские поверья, которые никоим образом нельзя объяснить применением насилия или угроз, существуют даже в Африке.

Имеющиеся в нашем распоряжении источники вовсе не изобилуют социальными и психологическими данными, которые позволили бы более-менее определенно говорить о других функциях ведовства в средневековом обществе. Средневековые авторы — хронисты, нотариусы, богословы — мыслили в совершенно иных категориях, и поэтому возможны лишь самые приблизительные статистические выводы.

Информация о социальном статусе людей, обвинявшихся в ведовстве, скудна. По самым приблизительным оценкам, в ведовство были вовлечены все слои общества. В источниках чаще всего речь идет о священнослужителях и крестьянах, но упоминаются также дворяне, рыцари, просто богатые особы, мастеровые и представители других общественных слоев. Какие-либо указания на классово-специфичные формы ведовства отсутствуют. Ничто также не указывает на сколько-нибудь значимую корреляцию между вспышками ведовства, с одной стороны, и подъемом протестных настроений или эпидемиями чумы и голода, с другой,— можно говорить лишь о самой общей связи между названными явлениями, выражавшейся в том, что ведовство стремительно набирало силу в смутные времена XIV—XV столетий.

Впрочем, определенные закономерности общего порядка все же прослеживаются. Некоторые регионы Европы оказались более восприимчивы к ведовству, чем другие. Ведовство почти не затронуло Испанию, где была сильна традиция высокой магии, и этот факт подтверждает правоту Тревора-Роупера, который видит в магии и ведовстве два совершенно самостоятельных, не связанных друг с другом явления. В Португалии, южной Италии, Скандинавии, Ирландии, как и в Англии до XIII в., ведовство также не имело широкого распространения. Самое мощное развитие оно получило во Франции, на территории исторических Нидерландов, в Рейнской области, северной Италии и альпийских регионах. За исключением Альп, эти богатые и густонаселенные регионы Европы были самыми передовыми в промышленном отношении и с точки зрения интеллектуального потенциала. В Альпах ведовство возникло с приходом раскольников и ведьм, которые искали убежище в горах, спасаясь от преследования властей. Географический анализ опровергает и мнение об аграрной природе ведовства, и представление о его горном происхождении, которых держатся Ли, Хансен, Мюррей, Тревор-Роупер и в некоторой степени Рунберг и Гинзбург. Это, в свою очередь, значительно ослабляет гипотезу о том, что в основе ведовства лежит некий культ плодородия, связанный с земледелием или охотой. Безусловно, подобного рода мифологические элементы всегда присутствовали в ведовстве и получили некоторое развитие, когда ведовство переместилось из густонаселенных регионов в Альпы. Но еще в раннесредневековье эти элементы земледельческого мифа подпали под влияние христианства, и начиная с XIII в. их преобразование шло особенно быстрыми темпами. Ведовство расцветало не в горных и не в аграрных регионах, а там, где была сильна ересь (зачастую вспышки ведовства следовали непосредственно за вспышками еретических настроений, что наводит на мысль о трансформации еретических идей в ведовские поверья). В регионах, не зараженных ересью, ведовство если рассматривать его отдельно от простого колдовства — либо отсутствовало вовсе, либо изредка проявлялось в весьма нетипичных для него формах. О тесном родстве двух феноменов говорят не только географические и хронологические совпадения, но и общность многих сущностных черт.

В Средние века социальная напряженность, выраженная в трансцендентных категориях христианской мифологии порождала эпидемии страха, и страх этот, естественно, был направлен против тех, кого общество объявило изгоями. О евреях говорили, будто они поклоняются дьяволу, приносят ему оммаж, устраивают отвратительные оргии, занимаются людоедством, совершают убийства и исполняют ужасные ритуалы с использованием человеческой крови и спермы. Прокаженных обвиняли в том, что они якобы травят землю и водоемы, разбрасывая яды с вершин холмов или непосредственно подсыпая их в воду (эти же обвинения предъявлялись евреям и иногда ведьмам). В совершении малефициума обвиняли и политических изгоев, особенно в XIV в.

Но нельзя сказать, что обвинения ведовского характера свободно переносились с одной категории отверженных на другую. В XV в., когда феномен ведовства стремительно набирал обороты, в политических процессах использование обвинений в малефициуме, напротив, пошло на убыль. Даже в отношении тех же евреев редко звучал весь набор ведовских обвинений, а некоторые обвинения, на первый взгляд, схожие с ведовскими, в действительности представляли собой нечто совершенно иное; так, например, бытовало нелепое мнение, что евреи колют ножом евхаристию, чтобы причинить вред Христу, подобных обвинений не встретишь в материалах ведовских процессов; с другой стороны, евреям, в отличие от ведьм, никогда не приписывали пожирание жертвоприношений или приготовление из них колдовских мазей. Разумеется, меч ведовской истерии не миновал колдунов, еретиков, евреев, прокаженных, политических парий и прочих изгоев, но, как правило, их все же не смешивали с ведьмами. Почему же из всех отверженных именно ведьмы стали объектом всеобщей безумной ненависти и страха? Возможно, причина кроется в том, что ведьмы, в отличие от евреев, прокаженных или впавших в немилость политиков, не были отмечены зримыми признаками зла и греха, что открывало простор для воображения и безгранично умножало число потенциальных жертв, на которых можно было выплеснуть чувство вины и страха.

Безусловно, сама по себе социальная напряженность не является причиной интеллектуальных и мифологических феноменов, но она обеспечивает условия, благоприятствующие их развитию. Стремительное изменение социально-экономического режима всегда рождает тревогу в обществе и может способствовать развитию разнообразных мифологий зла, подобных ведовству. И этот закон тем более справедлив для Средних веков, когда в архаическом сознании большинства людей космос и общество выступали как нечто незыблемое и неизменное, и они действительно оставались таковыми, не подвергаясь существенным и сколько-нибудь ощутимым изменениям, на протяжении почти всей эпохи средневековья. Но в те периоды, когда заметные изменения все же происходили, люди, будучи не в состоянии понять их, реагировали страхом. Рушился веками установленный жизненный уклад, размывались сложившиеся границы социальных ролей, и это вызывало сильнейшую тревогу у людей. Выбитый из колеи средневековый человек охотно принимал предлагаемую ему идею, что причиной всех его несчастий является злая и всесильная группировка людей, действующих с подсказки и при помощи дьявола.

Дональд М. Лоу постулировал категории, помогающие объяснить феномен умопомрачения, характерный для периодов социального кризиса. По его мнению, существуют три слоя мироосознания, охватывающие пространства от самых глубин Эго до самых внешних пределов: зона перспективного порядка, зона символического порядка и зона институционализации. Институционализация — это внешний слой осознания, несущий в себе заданную обществом структуру миропонимания. Однако эта структура все время меняется, и когда изменения протекают слишком быстро или принимают радикальный характер, возникает ситуация деинституционализации», при которой ценности, прежде воспринимавшиеся как нечто естественное и само собой разумеющееся, начинают вызывать сомнения. «В ситуации деинституционализации субъект вынужден прибегнуть к помощи гораздо более автономного символического восприятия». Воспринимая действительность, он самостоятельно задает ей некую символическую структуру, определенным образом упорядочивает ее. В стабильном обществе, где царят иституционализированные ценности, символическое мировосприятие большинства людей почти совпадает с общественно заданными установлениями. Когда человек вынужден полагаться только на свои собственные ресурсы, чтобы с их помощью сконструировать для себя некий символический порядок, он обнаруживает, что эта задача требует от него огромных интеллектуальных и эмоциональных затрат. Так уж устроен человек, что стремится вырваться из плена прогнивших общественных установлений, однако, обретая желанную свободу, он обнаруживает, что не может воспользоваться ею в силу ограниченности собственных возможностей. В результате он начинает искать другую систему, которая задала бы ему некие ориентиры, либо впадает в нигилизм, отчаяние, моральное беззаконие, насилие или хватается за первую попавшуюся идею, которая несет в себе отрицание предавшей его системы. Мы знаем, к чему привел процесс деинституционализации в X X в. В Средние века одним из следствий деинституционализации была охота на ведьм. Ужас перед необъяснимыми сдвигами в мироздании, которое мыслилось неизменным, заставил некоторых принять религию ведовства, и этот же ужас породил у других страх перед ведьмами.

Толчок развитию ведовства дали социальные метаморфозы и сдвиги. Многие важнейшие элементы ведовства были сведены воедино в процессах против еретиков в XI в., в период выраженных экономических изменений. Стремительный рост населения и раздел земельных владений вызвали отток избыточного сельского населения в города, где развивались торговля и промышленность. Духовным откликом общества на эти экономические сдвиги явились различные движения, проповедовавшие идеалы апостольской бедности, еретические течения, реформирование монашеских орденов и переустройство церкви. Кроме того, коммерционализация общественных отношений ломала сложившиеся общинные связи между людьми и порождала у человека чувство отчуждения и анонимности.

Сумятица, рожденная в XI—XII вв., в XIV в. усугубилась эпидемиями чумы и голодом, а в XV в. — войнами, восстаниями и стремительной ломкой политического, социального и религиозного строя, наиболее важными проявлениями которой были, пожалуй, «Вавилонское пленение» пап и последовавший за ним Великий Раскол. Эпидемии чумы и голод вызвали коренные изменения в структуре аграрного общества. Продолжавшийся рост городов и появление класса промышленного пролетариата, как и переход от материализма к использованию наемного труда, обусловленный сокращением численности населения, повлекли за собой целый ряд негативных последствий. Большая крестьянская семья, где человек жил в окружении многочисленных дядюшек, тетушек, двоюродных братьев и сестер, постепенно уступала место маленькой семье, состоящей из родителей, детей и, в лучшем случае, бабушек и дедушек. Адаптация к непривычным условиям жизни требовала от взрослых огромного эмоционального напряжения, и тревога и беспокойство родителей передавались детям. Другое негативное последствие заключалось в том, что в селах оставалось много одиноких стариков и женщин, когда взрослые дети и мужья переезжали или отправлялись на заработки в города. Возможно, покинутые старые люди, движимые тревогой и страхом, искали утешения в ведовстве или по крайней мере были склонны к эксцентричному поведению, позволявшему подозревать их в принадлежности к ведьмам.

Эти сдвиги не могли не сказаться на религиозных фантазиях людей, хотя доказать прямую связь между тем и другим трудно. В искусстве XIV и XV вв. все большую популярность набирают картины ада — изображения смерти, страданий, адских мук, демонов и чудовищ, кульминацией которых в XVI в. станут гротески Босха. Стремительный рост феномена ведовства, отмеченный с середины XIV в., происходит на фоне подъема мистических настроений, распространения флагеллантизма, дансомании и народных ересей. Все названные тенденции в той или иной степени являлись опровержением пришедшей в негодность институциональной структуры миропонимания, и все они зародились и черпали свою силу в тех регионах Европы, где социально-экономические сдвиги были наиболее выраженными, а именно в исторических Нидерландах, Франции и Рейнской области.

Большинство людей выражали свое недовольство в формах, отличных от ведовства. Поэтому возникает вопрос: почему некоторые избрали эту крайнюю форму протеста? Чтобы не говорить о Средних веках с позиций сегодняшних представлений о душевных расстройствах, ограничимся констатацией факта, что во все времена находятся индивидуумы, не способные к нормальному функционированию в обществе в силу совершенно своеобразного восприятия реальности. В состоянии стресса такие люди вполне могли принять культ ведовства или преисполниться страхом перед ведьмами [Психические расстройства ведьм могли принимать самые разные формы. Фрейд в своей работе «Eine Teufelsneurose im siebzehnten Jahrhundert» (Лейпциг, 1924) описывает любопытный случай, который разъясняет нашу мысль. Художник Кристоф Хайцман, испытывая амбивалентные чувства к своему покойному отцу, заключил пакт с дьяволом, неосознанно отождествляя последнего с отцом и наделяя его как добрыми, так и злыми чертами. В ведовском культе дьявол обычно представлен и в добром, и в злом качестве, ведьмы испытывают к нему двойственные чувства. К ведьмам дьявол добр: он наставляет и направляет их, помогает им в осуществлении их желаний и обещает им вечное блаженство после своего воцарения на небесах. Но ведьмы понимают, что для общества в целом и для отдельных людей, не состоящих в ведовской секте, дьявол представляет страшную угрозу, и потому боятся его, о чем свидетельствует тот факт, что ведьмы испытывают боль во время совокупления с дьяволом].

Однако это не означает, что все ведьмы страдали психическими расстройствами. В ведовстве нашли выражение не просто фантазии отдельных людей, а гораздо более универсальные человеческие потребности, достаточно универсальные, чтобы говорить о ведовстве как о мифе. В основе мифа о ведьмах лежит фундаментальный психологический феномен — феномен неиссякаемого обаяния зла. В мифологии практически любой культуры зло представлено в вещественных формах. Почти вся средневековая мысль замешана на древнем дуалистическом противопоставлении добра и зла, света и тьмы, и начиная с XII в. это противопоставление, получив мощный импульс от катарской доктрины, выходит на первый план. Данный миф зиждется на представлениях о неких благословенных временах, когда мир был преисполнен добра и являл собой единое, гармоничное Целое, которое затем оказалось расколотым просочившимися в мир завистью, злобой и отчуждением. И люди разделились на тех, кто противостоял расколу, и тех, кто поддерживал его, то есть на сторонников добра и зла.

Социальная психология средневекового ведовства завязана на мифе, который, сам в какой-то степени являясь продуктом общественной психологии древних народов, приобрел впоследствии качество традиции. Истоки ведовства лежат в мифологии германских, кельтских и особенно греко-римских народов. Но нас интересует не столько содержание конкретных мифов или их происхождение, а социальные функции этих мифов в средневековом ведовстве. Согласно Фрейду, миф и религия являют собой проекцию внутренних конфликтов, надежд и желаний. Тому, кто чувствует свою вину, свойственно предполагать, что в мире действуют силы, жаждущие покарать его. Такой человек может бояться авиакатастроф, землетрясений, коммунистов, евреев, белых. Эллин боялся возмездия Эринний и Немезиды, средневекового человека преследовали демоны. Мне кажется правильным разбавить фрейдовскую трактовку мифа концепцией Франкла. По Франклу, миф — это некое объяснение, сквозь призму которого человек осмысляет мир и самого себя. Фантазия отличается от мифа тем, что она выражает сугубо индивидуальные потребности человека, она вызывает понимание у одних людей, но оставляет равнодушными других. Миф же объясняет действительность в рамках общепринятой структуры миропонимания и потому понятен всем (хотя и допускает различные интерпретации), кто разделяет эту структуру. Как показали Бубер, Хешель и Кассирер, человек отличается от животного не только разумом, но также способностью к символизации и мифологизации. Мифы — это истории, дающие объяснение различным вещам, но объяснение, построенное не на дедуктивно-индуктивном методе, а на ассоциативных связях; в этом они схожи со сновидениями — внешне бессвязные, алогичные, они полны символического смысла.

Ведьмы присутствуют в мифологии большинства культур. Независимо от того, выступает ли ведьма в человеческом качестве или как сверхъестественное существо, она, несомненно, представляет архетипическую фигуру; она мыслится как своего рода божество, чье могущество и неукротимая злоба вызывают благоговейный ужас. Ведовской миф является порождением человеческой психологии: с его помощью мы проецируем вовне наше чувство одиночества, страха и угрозы. Нам трудно винить себя за наши неудачи и провалы, и мы не можем счесть их случайностью, так как убеждены в одухотворенности и разумном начале универсума; и они не могут быть ниспосланы нам Богом, если, конечно, мы не согрешили перед ним, ибо Бог добр и милостив к людям. Нам гораздо легче увидеть в этом злую проделку каких-то сверхъестественных сил. Именно этот универсальный миф нашел выражение в средневековом ведовстве. Соединив представления о bonae res, обеспечивающих процветание дома, с представлениями о людоедах-стригах, мы получим нечто похожее на фигуру индийской богини Кали: являясь супругой бога Шивы, который сам олицетворяет и благодетельность, и злобу, она и одаривает людей своей милостью, и пожирает их. Идея дикой охоты, ассоциируемая с ранним ведовством, происходит из древнего германского мифа, согласно которому души убитых воинов скачут по ночам, сокрушая и разоряя все на своем пути. Этот миф служил каналом для выплеска неукротимой энергии насилия; и охота, и война, и менструация мыслились как очищение, освобождение от дурного,— не случайно к началу Средних веков предводительницей дикой охоты стала Артемида-Геката, богиня плодородия и смерти. Точно так же нарисованный Стивенсоном образ сладострастной волосатой обезьяны, мистера Хайда, воплощает в себе идею дикого человека, иногда обнаруживаемую в ведовстве. Вера в способность ведьм и демонов принимать облики животных тоже тесна связана с этой идеей. Миф об оборотнях (представленных, как правило, в образе злобных животных, таких как волки или летучие мыши-вампиры) наличествует во многих культурах. Фундаментальное очистительное значение данного мифа состоит в том, что он давал возможность «примерить» на себя шкуру дикаря или волка, которым дозволялось делать то, что было недозволено человеку. Некоторые психологи предполагают, что миф об оборотнях происходит из обычных кошмаров, в которых имеют место и превращения, и ночные блуждания, и убийства, и даже каннибализм,— все эти занятия явно отмечены фрейдовской печатью, и их можно трактовать как символическое осуществление потаенных желаний. Почти не вызывает сомнений, что такие мифы полны скрытого сексуального смысла. Мех, как полагает Фрейд, может символизировать crines pubis (лобковые волосы), а связь между каннибализмом, кровопийством и эротизмом ясно продемонстрировал Николас Перелла.

Однако, несмотря на то, что ведовство уходит корнями в древнюю мифологию мы вряд ли можем считать ведьм знатоками древних традиций. В средневековом обществе, как и в любом другом, человек становился жрецом ведовского культа либо из стремления приобщиться к тайному знанию, овладение которым рождало чувство превосходства над остальными людьми, либо из желания испытать приятное возбуждение, щекочущий страх от соприкосновения с оккультным. Возможно, им двигало прометеевское желание обрести средство, дававшее власть над природой и людьми. Он ждал, что Сатана вознаградит его этим знанием. Одни, вероятно, обращались к ведовству в надежде осуществить свои материальные притязания или любовные вожделения, другие — для того, чтобы отомстить врагам и обидчикам. Некоторые невротики убеждены в том, что они причиняют вред врагу, когда желают ему зла; в ведовском культе такого рода идеи имели характер всеми разделяемых общественных установлений. Таким образом, ведовство представляло собой социализированный канал для выплеска агрессивных побуждений.

Дж. Гленн Грей в своей потрясающе глубокой книге «Воины», исследующей проблему привлекательности войны, дает поняты то, что отличает человека от животного, возможно, имеет демоническую природу. Человек, как и зверь, может впасть в безумную ярость. Озверевший солдат отвратителен, но еще страшнее так называемые фанатики военного дела, те, кто находит удовольствие в жестокости. Эти люди получают сексуальное удовлетворение и эстетическое наслаждение, когда громят, насилуют и убивают. «Возникает ощущение, что они одержимы бесами». Это удовлетворение — чисто человеческое достояние. Животное не может унизить своего полового партнера, так как не способно воспринять его как субъекта, в контексте отношений «Я и Ты». Только человеку дано унижать партнера, только он в состоянии лишить партнера качества «Ты» и низвести его до положения вещи, сделать из него нечто меньшее, чем он есть на самом деле, и благодаря способности к самоосознанию получать чувственное удовольствие от этого процесса. Именно то, что возвышает человека над животным, что составляет его силу и гордость, делает возможным это унижение. Так же, как человеческие принципы открывают дорогу самым страшным формам жестокости, христианство открыло дорогу ведовству. Ведьма, как и воин-сластолюбец, получает удовольствие, оскверняя то, что дорого сердцу миролюбивых праведников. Грей анализирует и другой, не столь отвратительный, аспект воинской менгальносги, который, однако, тоже имеет отношение к ведовскому феномену. Это псевдосвященное чувство братства, которое переживают товарищи, объединенные неким общим делом. В отличие от дружбы, когда партнеры, общаясь друг с другом, не только не утрачивают, а напротив, обогащают свою индивидуальность, чувство иного товарищества нивелирует индивидуальность людей, заставляет их забыть о себе и своих интересах во имя интересов группы, доводя их до экстаза самоотречения. Эта преданность человека чему-то большему, чем он сам, составляет один из психологических принципов войны; мы находим ее и в эффекте толпы, и в революционных движениях; она же является основополагающей частью традиционной христианской концепции причащения и, по-видимому, ею же питается идея ведовства. Как давно обнаружили жрецы дионисийского культа, оргия, так же, как военное сражение, пробуждает в человеке безудержное желание самоотречения и ассимиляции.

Вероятно, некоторые люди посвящали себя ведовству в надежде избежать смерти, рассчитывая на вечную жизнь в царстве дьявола или, если смотреть глубже, замещая страх перед неотвратимостью смерти страхом перед дьяволом,— последнего можно было если не уговорить, то по крайней мере умилостивить. Нельзя считать простой случайностью тот факт, что в средневековом искусстве в целом, и даже в гротесках XIV—XV вв., смерть и дьявол редко изображаются вместе. Складывается впечатление, что средневековому человеку было не по силам одновременное созерцание этих ужасных ликов. В представлении об имманентном и безграничном могуществе дьявола обнаруживается типично религиозный компонент — благоговейный ужас, чувство misterium tremendum (ввергающего в трепет таинства), и эти чувства средневековое сознание, насквозь пропитанное идеей вездесущности демонов, было склонно переносить с Бога на дьявола. Культ дьявола нацелен на умиротворение бесконечно могущественной враждебной силы. Бруно Беттелхейм предполагает, что оргиастические ритуалы являют собой не столько безудержный выплеск импульсов бессознательного, как постулировал Фрейд, сколько попытку со стороны Эго объяснить, направить и интегрировать инстинктивные страхи и тревоги.

Аналогичным образом средневековый человек смягчал чувство невыносимого величия Бога, перенося по крайней мере некоторые функции и полномочия сурового и далеко Божества на более близких, более доступных его пониманию существ. Так, в конце XI в. возникают очеловеченные образы страдальца Христа, сострадательной Девы Марии и Дьявола. Невозможно без страха и дрожи принять неизмеримую реальность Бога, и в этом средневековый человек нисколько не отличался от нынешнего человека. Исконный ужас перед универсумом сквозит и в самом глубоком теизме, характерном для Кьеркегора и Тиллиха, и в отъявленном атеизме, присущем, в частности, Сартру и Камю. Если функция большинства современных религий состоит в том, что они освобождают человека от этого ужаса, посредством нехитрых ритуалов богопочитания трансформируя Бога в нечто подвластное человеческому разуму, а современный атеизм просто уклоняется от проблемы, делая вид, что ее не существует, то стоит ли удивляться тому, что некоторые люди в Средние века боялись посмотреть в лицо проблемам онтологического порядка.

Откуда бы ни проистекали страхи средневекового человека, в периоды стресса они укреплялись социальным отчуждением. Отчуждение характеризуется не только неприятием существующих законов и «учреждений», считающихся проводниками этих законов, но также разочарованием в общепринятых социальных ценностях и распространением представления об изначальной бессмысленности и хаотичности мироздания, что приводит к нигилистическому отрицанию ценностей как таковых или к их переиначиванию. Другим аспектом отчуждения является «методичное разрушение двух самых распространенных адаптивных механизмов — подавления и отрицания». Эти типичные черты отчуждения воплотились в ведовстве. Как замечает Линн Уайт, «ведьмы ставят с ног на голову моральные стандарты, принятые в окружающем их обществе. Ведовство — это резкая и эффектная форма протеста, отказ от всего сущего в том виде, в каком оно существует. Это предельное отрицание, форма нигилизма, к которой обращаются умственно и эмоционально неуравновешенные люди в эпоху стремительных общественных изменений». В средневековом христианском обществе этот протест вылился в отрицание христианских ценностей и христианской обрядности. Если христиане испытывали благоговейный ужас перед Божьим величием, то ведьмы поклонялись великому и ужасному противнику Бога. Если у христиан были свои таинства, свои символы веры — Евхаристия, поцелуй мира, то ведьмы официально отрекались от веры, непристойным образом пародировали таинство причащения и лобызали зад дьявола. Неистовство, с которым они отрекались от христианских символов, имеет свое объяснение. Человек, выпавший из общества, неизбежно испытывает чувство неопределенности, дискомфорта или даже отчаяние, и чтобы ослабить эти чувства, он должен всецело принять иной символический порядок. Отворачиваясь от Бога, ведьмы, естественно, стремились найти себя в беззаветном самоотождествлении с дьяволом.

Исследуя социально-психологические факторы ведовства, мы не можем обойти стороной вопрос о преобладающем участии женщин. В силу скудости и разноречивости данных на этот счет мы не имеем сколько-нибудь достоверной статистики, но мы можем отметить, что если в XIV в. оба пола упоминаются почти одинаково часто в связи с ведовством, то в XV в. речь идет чаще о женщинах, чем о мужчинах. Кроме того, в тех случаях когда ведовские обвинения выдвигались против группы людей, а не в отношении отдельных индивидуумов, их жертвами гораздо чаще становились женщины. Еще в XIII в. Александр Гэлльский и Фома Аквинский отмечали, что женщины особенно предрасположены к ведовству; вспомним также заложенную «Епископским каноном» долгую традицию представлений о ночных скачках женщин с Дианой; так называемые «добрые» тоже обычно мыслились как женщины, на что указывает женский род существительного. В XV в., как явствует из материалов судебных процессов (подобных тем, что имели место в Артуа) и трудов Нидера, Висконти, Торквемады и других теоретиков ведовства, женщинам отводится все большая роль в ведовском культе. Кульминацией данной тенденции стал «Молот ведьм» — половая принадлежность ведьм заявлена в самом названии сочинения, в котором к тому же говорится о моральной и умственной ущербности женщин. Возникший в XV в. образ женщины-ведьмы получает постоянные подтверждения в XVI—XVII вв., и в конце концов уже никто не сомневается в том, что ведовство — сугубо женская профессия.

Вопрос о доминирующей роли женщин в ведовстве следует обсудить в двух аспектах. Во-первых, мы должны выяснить, в чем состояло и какими причинами было вызвано это пресловутое доминирование; во-вторых, надлежит установить, насколько это представление соответствовало действительности, а в какой мере являлось заблуждением, насаждаемым ищейками ведьм. Не только в европейской, но и во многих других культурах колдовство чаще связывается с женщинами, нежели с мужчинами. Это справедливо для некоторых регионов Индии, а также для Африки. Несмотря на то, что европейское ведовство произошло преимущественно из ереси, некоторые его корни уходят в колдовство, а посему те же причины, которые объясняют преобладание женщин в колдовстве, возможно, обусловливали склонность женщин к ведовству. Женщина ассоциируется с колдовством чаще, чем мужчина, в силу ее традиционной роли поварихи, кормилицы, повитухи, домохозяйки. Если смотреть глубже, то божественное и зловещее качество, несомненно, усматривалось в женской способности к деторождению и менструациях, последние в большинстве культур полагаются признаком присутствия numen (лат.— божества). Именно женщина собирает травы, которые могут исцелить или отравить, только она посвящена в тайну деторождения, и только ей доступны секреты чар и зелий, могущих пробуждать и ненависть, и любовь, одаривать плодородием или импотенцией. Другими словами, фольклорные и колдовские традиции содержали предпосылки для причисления к ведьмам женщин. Однако в раннее средневековье эти предпосылки не были реализованы в полной мере. Поскольку ведовство в большей степени происходит из ереси, нежели из колдовства, нам не остается ничего иного, как попытаться обнаружить признаки численного превосходства женщин в еретических течениях XI и последующих столетий.

Изменение роли женщины в средневековом общественном сознании до сих пор остается не до конца исследованной темой. Всем известно, что в XI—XII вв. произошел огромный сдвиг в отношении к женскому полу, сдвиг, который составил одно из самых фундаментальных социальных изменений в истории западной цивилизации. Если прежде в женщине видели своего рода служанку, чьей обязанностью было рожать детей и следить за домом, то теперь она вдруг предстала в новом образе. Ясно, что этот образ не изменил реальное положение женщины в обществе и относился только к дамам благородного происхождения, но тем не менее он имел революционное значение. Куртуазная литература воспевала образ Дамы — чистого, утонченного, духовно возвышенного существа, и мужчина поклонялся этому образу с почти религиозным благоговением. Одновременно с развитием куртуазной любви формировался культ девы Марии, женщины, стоявшей к Богу ближе, чем какое-либо другое человеческое существо за исключением самого Христа. Но большинству женщин не посчастливилось родиться знатными или быть Богоматерью. Женщины не могли принять духовный сан, ибо церковь считала их присутствие в святилище профанацией, не могли проповедовать, посещать кафедральные школы и сменившие их университеты; при малейшей возможности их права игнорировались при передаче престола и наследственных землевладений, так как феодальная система основывалась на войне, а женщины за редким исключением не участвовали в военных походах. И иудейская ветхозаветная традиция, и литературно-правовая традиция римлян, и военная германская традиция, и христианская богословская традиция — все сходились в том, что женщина обязана служить мужчине. Апостол Павел говорил, что раб должен повиноваться хозяину, а жена — мужу. Отношение жены к мужу, как к главе семьи, было сопоставимо с отношением простых смертных к главе церкви Христу.

Неудивительно, что в таких условиях женщины пополняли ряды еретиков. Средневековые авторы объясняют этот факт природной доверчивостью женщин, но современные исследователи — и марксисты, и представители других школ — усматривают в женской поддержке религиозного раскола форму протеста против засилья мужчин. Женщины всех социальных классов принимали активное участие как в ортодоксальных, монашеских и полумонашеских реформистских движениях, так и в еретических течениях; нередко первую скрипку играли дамы, представлявшие высшие слои общества. Однако те, кто полагает, что эти религиозные течения являли собой попытку устранения социального неравенства, явно навязывают сознанию средневекового человека совершенно не свойственные ему понятия. Да, участники реформистских движений, и ортодоксальных, и еретических, действительно исповедовали идею бедности и отказа от материальных благ, но сия идея вытекала из христианского учения, призывавшего отринуть земную тщету во имя постижения истины, воплощенной в Боге. Пафос идеала евангельской бедности вовсе не в требовании улучшить материальное положение бедняков — напротив, в нем содержался призыв к отречению от порабощающих душу земных благ и поиску духовных богатств. Ни ортодоксальные, ни раскольничьи реформистские течения не ставили своей целью исправление материального положения неимущих слоев.

Впрочем, их подоплеку составляли гораздо более тонкие мотивы, рожденные усиливавшимся чувством социальной отчужденности. В них воплотились отчаянное стремление средневекового человека сохранить собственное достоинство и постичь смысл происходящих в обществе изменений. Для реформистов, например, была невыносима мысль об извращении церковью светлых идеалов христианства. Тот факт, что присутствие женщин было одинаково заметным в ортодоксальных реформистских движениях, еретических течениях и ведовстве и гораздо более заметным, чем в какой-либо другой сфере жизни средневекового общества, заставляет предположить, что женщины ощущали себя обделенными, но не материальными благами, а чувством собственного достоинства и уважением, необходимыми каждому человеку. Возросшая активность женщин вызвала в мужском истеблишменте такую же обеспокоенность, и даже переполох, какая возникла вновь, когда Джон Нокс впервые разразился призывом «выступить с походом против чудовищного засилья женщин». Но шотландский реформатор опоздал со своим призывом, ибо такой поход был предпринят пятью столетиями раньше. Голос писателей, симпатизировавших женщинам, таких как Жак де Витри и Мартен ле Франк, который написал свой «Победитель дам» в ответ на «Роман о Розе», содержавший злобные нападки на женский пол, потонул в дружном хоре призывов поставить женщину на место. Сталкиваясь с непониманием ортодоксальной правящей верхушки, многие женщины обращались к необычным формам выражения религиозных чувств. В числе наиболее оригинальных представительниц мистических течений были Хильдегарда Бингенская, Элизабет из Шёнау, Мехтильда из Магдебурга и позже Екатерина из Сиены. Множество женщин приняло религию катаров, позволявшую им стать «совершенными». Проповеди евангельской нищеты Вальдо также находили широкую поддержку у женщин; тот факт, что епископ запретил Вальдо допускать женщин к проповедничеству, стал одним из поводов для разрыва вальденсов с ортодоксальной церковью. Женщины не только играли преобладающую роль в движении бегинов и бегардов, но также имели широкое представительство в последующих антиноминистских течениях, ассоциируемых с Братьями и Сестрами Свободного Духа. Если все эти факты есть свидетельство недовольства женщин своим положением в обществе, то об этом же недовольстве свидетельствуют и такие отчаянные формы
протеста, как обращение к ведовству.

Участие женщин в ведовстве, возможно, преувеличено авторами антифеминистского толка, не упускавшими случая обвинить женский пол в самых страшных пороках. Бредовые измышления в отношении женщин, которыми изобилует «Молот ведьм» Генриха Инститориса, заставляют усомниться в душевном здоровье достопочтенного инквизитора, однако ненависть Инститориса — лишь гротескное отражение традиции, гораздо более древней, чем само христианство. Страх женского коренится в глубинных пластах мифологического сознания мужчины. Набор представлений, питающих этот страх, получил широкое освещение в литературе, и я далек от того, чтобы обсуждать сейчас фигуру старой карги, или фаллической матери, губительницы плодородия, которые наличествуют в мифологиях всех культур,— я просто ограничусь предположением, что инквизиторская идея женщины-ведьмы была выражением этих представлений. Христианство с самого начала своего существования впитало в себя древний страх женского начала. Если греки верили, что источником зла был сосуд Пандоры, то отцы церкви спорили о том, пришло ли зло в мир через Еву или явилось результатом падения ангелов, возжелавших человеческих дочерей. Janua diaboli —«врата дьявола» — так они называли женщину. Страх христиан перед женщиной подкреплялся подозрительным отношением к половым связям, которое было присуще большинству святых отцов: женщина должна была оставаться девственницей, в противном случае она мыслилась как соблазнительница, совращающая мужчину с пути совершенства. Считалось, что женщина более чувственна, чем мужчина, и больше обеспокоена удовлетворением материальных, нежели духовных, потребностей, что ее похоть и жадность мешают мужчине устремить свои помыслы к небесным высотам. В двухтысячелетней истории христианства было немало женщин, но канонизации удостоились только те, которые ушли в иной мир девственницами. Даже материнство принималось с оговорками; отцы знали, что предшествует ему,— Блаженный Августин, например, утверждал, что даже половой акт между супругами, и тот не лишен элемента греха. Бл. Иероним считал, что вдова должна скорбеть более об утрате девственности, нежели о потере мужа, а матери, спрашивающей совета в деле воспитания детей, предлагал позаботиться о том, чтобы разнополые дети были изолированы друг от друга. В связи с этим было бы интересно понять, откуда происходит современное представление о предрасположенности мужчин к злу,— оно вряд ли могло возникнуть до появления идеи куртуазной любви.

Вероятно, развитие образа ведьмы было реакцией на повышение статуса дамы в куртуазной любви и рост популярности культа Девы Марии. Базовый мифологический образ женщины несет в себе и хорошие, и злые черты; если же мы выделяем добрые черты в нечто самостоятельное, если мы рафинируем и возвеличиваем их, превращая в принцип, то злые черты также приобретают качество принципа. Таким образом, ведьма представляет естественную мифологическую противоположность Девы Марии. Однако, несмотря на то, что обвинение в ведовстве ложилось на женский пол в целом, маленьких девочек, как правило, не считали ведьмами. Девочек, подвергшихся дурному влиянию матери, иногда пороли и заставляли смотреть на то, как казнят их родителей,— смертные приговоры в отношении самих девочек выносились крайне редко. Возможно, власти жалели детей, хотя жалость была не очень-то свойственна средневековью. Скорее всего, власти просто не видели опасности в незрелой девочке, ведь она не обладала ни божественной способностью к плодородию, ни чувственностью, ведущей к погибели праведников-мужчин.

Образ женщины-ведьмы не единственный аспект сексуальной психологии ведовства. Оргиастические элементы ведовских пирушек имеют прямые аналогии с ритуалами, принятыми в тантрическом буддизме, в дионисийском культе, и с практиками других мировых религий, в которых выплеск сексуальной энергии сопровождается религиозным экстазом. Известно, что некоторые переживания христианских мистиков также несут в себе психосексуальный элемент. Возможно, многие компоненты ведовского культа, такие как пиршества, обильные возлияния, танцы, блуд, кровосмесительные сношения и даже каннибализм и ритуальный поцелуй, являют собой неистовую, но вполне осознанную, попытку освобождения от оков аскетичной и антисексуальной христианской морали. Однако есть одно «но», не позволяющее объяснить оргиастические аспекты ведовских практик только стремлением к удовольствию, и это «но» состоит в том, что при половом акте с дьяволом, имевшим холодный, неприятный фаллос, ведьмы обычно испытывали боль и не получали удовольствия. За отвращением ведьмы к тому, что трудно назвать актом любви, вероятно, скрывались чувство вины и страха: невозможно допустить, чтобы женщина, даже полностью отринувшая все общественные установления, была способна без напряжения отдаться существу, которого она определяла как дьявола. Сексуальное подчинение женщины дьяволу сравнимо с одержимостью бесами, последняя всегда мыслилась как насильственное вторжение, крайне мучительное для человека. Безусловно, можно также предположить, что представление о холодности дьявола привнесли преследователи ведьм, ибо в мифологии холод обычно ассоциируется со стерильностью, бесплодием и смертью, тогда как тепло выступает как символ плодородия и созидания. Кроме того, преследователи ведьм, возможно, считали, что омерзительность полового акта является заслуженным наказанием женщине, чья похоть не знает границ. Любопытно, что в тех редких случаях, когда с дьяволом совокуплялись мужчины в женском образе, они обычно не испытывали ни боли, ни отвращения. В ранней традиции инкубов и суккубов совокупления с нечистой силой полагались приятным занятием, и точно так же описывались беспорядочные половые связи между участниками ведовских собраний. Ритуальное совокупление с дьяволом является более поздним изобретением; в средневековой литературе редко встречаются упоминания о холодности полового члена дьявола,— эта идея начала утверждаться в конце XV в. и стала общепринятой в последующие два столетия.

И в непристойном поцелуе, и в пиршествах ведьм легко угадывается сексуальный подтекст. Но значение низменного поцелуя, когда ведьма лобызает зад или ноги дьявола, не исчерпывается чисто сексуальными намеками. Поцелуй символизирует желание съесть возлюбленного, и поцелуй играл огромную роль в христианском искусстве, литературе и литургии, символизируя даже связь Отца и Сына через Святого Духа. Можно предположить, что низменный поцелуй являет собой форму тайного причастия, символ пожирания бога, тотального самоподчинения дьяволу. Кроме того, сопутствуя акту официального отречения от христианства, низменный поцелуй, вероятно, был аллюзией на поцелуй Иуды. Именно поцелуй связывает сексуальные аспекты ведовства с каннибалистическим пожиранием детей.

Социально-психологический подход к ведовству позволяет раскрыть природу и самих ведьм, и их преследователей. «Ведовство и охота на ведьм были порождены одной и той же сумятицей, несли в себе одинаково слепую жажду мести, одинаковый менталитет и произрастали из одной и той же внутренней потребности». Те же самые составляющие человеческой психологии, то же магическое миро­ созерцание и та же социальная нестабильность, которые произвели атмосферу страха и напряжения, давшую начало ведовству, породили охоту на ведьм. Именно поэтому мы рассматриваем ведовство как единый феномен, не устанавливая четких границ между поверьями и ритуалами, бытовавшими среди ведьм, и тем, что приписывали ведовству охотники на ведьм.

Было бы ошибкой считать, что преследование ведьм являлось прерогативой инквизиционных, епископских и светских судов. Толпы зевак, с любопытством наблюдавших за казнями ведьм, случаи линчевания еретиков и ведьм озверевшей толпой, абсолютное непротивление народа разворачивавшейся охоте на ведьм, как и слабость сопротивления в интеллектуальных кругах,— все указывает на то, что репрессивные меры в отношении ведьм пользовались поддержкой широких масс. В самом деле, практика публичных казней, просуществовавшая на протяжении нескольких веков и захватившая огромные пространства Европы, была бы невозможна без одобрения или по крайней мере молчаливого согласия зрителей.

Действия властей вполне объяснимы. Во времена стремительных общественных изменений, особенно в XIV—XV вв., правящие круги, чувствуя угрозу своему положению, безжалостно расправлялись с теми, в ком видели опасность. Самыми явными носителями угрозы были еретики, ведьмы и евреи, и именно эти три группы подверглись наиболее жестоким преследованиям. Преследователи находили оправдание кровавым расправам с ведьмами, как и с еретиками и евреями, дегуманизируя врага. В средневековом сознании понятие прав личности сводилось к идее, что у каждого есть свое место в христианском обществе. Свобода мыслилась в терминах обязанностей, сопряженных с тем или иным общественным положением. Тех, кто сознательно противопоставлял себя христианскому обществу, объявляли вне закона и лишали всех прав. Утверждалось, что раскольники, отпав от мистического Тела Христа, прилепились к Сатане, и потому их без сожаления и угрызений совести надлежит отправлять на костер или на виселицу. Инквизиторы заявляли даже — и многие из них искренне верили в то, о чем говорили,— что ими движет доброта, что принуждая ведьм к признанию и раскаянию, хотя бы даже посредством пыток и предавая их тела огню, они спасают их души от адского пламени. Нужно заметить также, что если существовали люди, считавшие себя ведьмами и исполнявшие ведовские ритуалы, то по крайней мере намерения их были преступными; и если они действительно совершали приписываемые им деяния, то их можно было считать преступниками и преследовать на законных основаниях.

Охота на ведьм, как и преследование евреев и еретиков, стала возможной благодаря двум тенденциям, проявившимся в XI и последующих столетиях. Ввиду возросшей организованности христианского общества Церковь получила возможность переключить внимание от вопросов выживания к построению жестко контролируемой иерархической системы, созданию согласованного корпуса канонического права и учреждению репрессивных институтов. Во-вторых, народные движения, ратовавшие за переустройство Церкви, дали начало широкой поддержке крестовых походов, еврейских погромов и жестоких расправ с еретиками. При отсутствии внешней угрозы и восстановлении мира в Западной Европе общество сосредоточило свою враждебность на тех, кого оно объявило изгоями. Разумеется, враждебные чувства могли иметь и личный характер: один человек, питая неприязнь к другому, мог обвинить его в ведовстве, или же инквизитор обвинял кого-то, желая конфисковать его имущество.

Однако, как убедительно доказывают Чэдвик Хансен и Уильям Монтер, подавляющее большинство участников охоты на ведьм были вполне нормальными, здравомыслящими людьми. По мнению Монтера, убежденность многих людей в реальности и опасности ведовства невозможно объяснить глупостью, безумием, подлостью или даже суеверностью. Нет ничего парадоксального в том, что знаменитый философ Жан Боден (1530—1596 гг.) был одновременно непримиримым противником ведовства: его вера в ведьм была абсолютно обоснованной и согласовывалась со всей его философской системой. Как уже говорилось, суеверие — это верование, или набор верований, духовных или материальных, естественных или сверхъестественных, не вписывающееся в логически последовательную систему миропонимания. В этом смысле большинство философов, разделявших веру в ведьм, никак не могут быть заподозрены в суеверности. Впрочем, тот факт, что охотники на ведьм и их сторонники не были ни безумцами, ни суеверными людьми, не дает оснований считать их позицию разумной даже с точки зрения их собственных целей. Ужесточение борьбы с ведовством не приводило к сокращению численности ведьм. Напротив, спрос рождал предложение. Безусловно, непосредственной причиной этому служило то обстоятельство, что под пытками обвиняемые нередко выдавали мнимых сообщников, в результате чего число обвиняемых росло как снежный ком. Борцы с ведовством, расценивая это как свидетельство распространения ведовских практик, разжигали в народе истерию, вследствие чего все большее число людей считало себя ведьмами. Своими неуклюжими попытками законсервировать ортодоксальную христианскую систему противники ведовства породили один из самых позорных эпизодов в истории христианства, который завершился только в середине XVIII в. Бессмысленно раздавать индивидуальные оценки борцам с ведовством, гораздо важнее осудить их политику в целом как жестокую и абсолютно деструктивную.

Феномен ведовства, независимо от того, говорим ли мы о преследователях ведьм или самих ведьмах, основывался на страхе; общество, мыслившее в категориях сверхъестественного и нетерпимое к духовному инакомыслию, выражало свой страх в сверхъестественных категориях и стремилось уничтожить носителей угрозы. Ведовство, понимаемое нами как разновидность или по крайней мере продукт ереси, было одним из проявлений отчуждения в средневековом обществе. Оно развивалось вместе с ересью, когда изменение общественных условий в XI в. открыло дорогу инакомыслию, а церковь почувствовала себя достаточно сильной, чтобы усилить борьбу с сектантами. Так же, как ересь, зараза ведовства получила угрожающее распространение в период упадка и разложения средневекового общества в XIV—XV вв. Тот факт, что огонь ведомании пылал на протяжении почти трех столетий по завершении периода средневековья, свидетельствует о вневременном и внепространственном значении феномена. Форма, которую приняло европейское ведовство, была задана христианской мифологией и теологией. Но более глубокий подход ведовству заставляет признать, что ведовство произрастает из враждебности и злобы, этих извечных, непреходящих свойств человеческой натуры. Сегодня, когда общественные институты обнаруживают свою несостоятельность, люди снова вынуждены обращаться к собственным ресурсам, дабы сконструировать для себя некий символический порядок. При отсутствии надежной и внутренне согласованной системы миропонимания мы становимся жертвами пропаганды, впадаем в нигилизм и предаемся бессмысленному насилию. Как и в Средние века, идеологи-догматики снова призывают нас к охоте на ведьм, только оперируют они не трансцендентными, а земными категориями.

Именно в таком универсальном контексте следует изучать феномен европейского ведовства. С одной стороны, средневековое ведовство явилось лишь первым этапом долгого периода ведомании, с другой стороны, образ ведьмы, это олицетворение самых темных и мрачных сторон человеческой души.

Об авторе

Натаров Илья

Натаров Илья

Родился 09 апреля 1980 года в городе Баку, в этом же году переехал в Запорожье.
В 2003 году закончил Запорожский Государственный Университет и получил диплом преподавателя немецкого языка и немецкой литературы.

Комментировать

Нажмите, чтобы комментировать